Книга III. Пантагрюэль. Глава II

утратит то, что приобрела^ но еще навлечет на себя срам и позор в том смысле, что все сочтут, что он нечистыми путями сделал свои приобретения, раз они ушли из его рук. Известно ведь, что чужое добро в прок не идет. И хотя бы он всю жизнь пользовался приобретенным имуществом, но если его наследники утратят его, то позор этого падет на покойника и память его будут проклинать, как память неправеднаго завоевателя. Ведь не даром говорит пословица: «Чужим добром не разживешься». Заметьте также, записные подагрики, что этим путем Пантагрюэль одного ангела превратил в двоих,—как раз обратное действие тому, что советует Карл Великий, обративший одного диавола в двоих, когда переселил саксонцев во Фландрию, а фламандцев в Саксонию. Не в силах удержать саксонцев, присоединенных им к империи, в повиновении, так как они поминутно, бунтовались, если его случайно отвлекала война в Испанию или другия отдаленныя страны,— он переселил их в свой край,

верности, хотя бы они и эмигрировали в чужия страны. Но случилось так, что саксонцы продолжали бун-

товать по старому, а фламандцы, проживая в Саксонии, переняли нравы и обычаи саксонцев. ИТ-й. владельцем замка Сальмигонсвой хлеб на корню. бабенки. Он рубил леса, сжигал толстыя деревья на золу, брал деньги взаймы, покупал дорого, продавал дешево и поедал свой хлеб на корню. Пантагрюэль, уведомленный об этом, нисколько не вознегодовал, не рассердился и не огорчился. Я уже говорил вам, что то был добрейший из людей, малых и великих, которые когда-либо опоясывались мечом. Он все вещи принимал с хорошей стороны, все истолковывал по доброму. Никогда не терзался, нпчем не скандализировался. Он бы не был таким разумным человеком, если бы огорчался или сердился; потому что все сокровища в подлунном царстве и все те, что заключает земля во всех своих измерениях—в вышину, глубину, ширину

если он хочет так жить и не хочет беречь свое добро, то обогатить его будет невозможно или, по крайней мере, очень трудно. — Обогатить?—повторил Панург. Разве вы это задумали? Разве вы хотите, чтобы я был богат на этом свете? Богом и всеми добрыми людьми клянусь, жить весело—вот главное дело! Никакия другия старания, никакия другия заботы не должны проникать в святая святых вашего божественнаго мозга. Пусть ясность вашего духа никогда не смущается подобными мелкими и досадными, тревогами. Пока вы живете весело, бодро, благополучно, я буду считать себя слишком богатым. Все кричат: «Хозяйство! Хозяйство!» Но иной, толкующий про хозяйство, ровно ничего в нем не понимает. Об этом надо меня спросить. И знаете лн, что я вам скажу: в том, что мне ставится в порок, я только подражал парижским университету и парламенту,—местам, представляющим собою истинный источник и живую идею пантеологии, как и всякой справедливости. Еретик тот, кто в этом сомневается или этому не верит. Они съедают своего епископа или—что одно и то же—весь годовой, а иногда и двухгодичный доход со своей епархии в один день, в тот именно,'когда вступает в должность. И он не может от этого уклониться, если не хочет быть побитым каменьями. Кроме того, я следую в этом четырем главным добродетелям: Во-первых, осторожности, забирая деньги вперед. Ведь никто не знает, что его ждет впереди. Кто знает, простоит ли мир еще три года? И даже если бы он простоял и дольние, то есть ли такой безумный человек, который бы посмел быть уверенным, что еще проживет три года? «Кто из людей так распоряжает¬

Во-вторых, справедливости отрицательной, потому что, покупая дорого, я покупаю в кредит, а, продавая дешево, продаю на чистыя деньги. Что говорит Катон по этому поводу в своем «Хозяйстве»? «Надо, говорит он, чтобы отец семейства был непрерывным продавцом». Таким путем он непременно станет, наконец, богат, если не закроет лавочки. И затем справедливости положительной: ибо кормлю добрых,—заметьте это, добрых,—и приятных сотоварищей, которых судьба выкинула на голодную скалу, как и спутников Улисса, без всякаго провианта, и добрых, заметьте это,—добрых и молодых,—заметьте: молодых подруг. Ведь, согласно изречению Гиппократа, молодежь трудно переносит голод, в особенности когда она жива, бодра, подвижна, легко увлекается и волнуется. А такая молодежь, в свою очередь, дорога для людей доброжелательных, потому что настроена в духе Платона и Цицерона и считает, что родилась в мир не для себя только, но готова жертвовать собой своей партии и своим друзьям. В-третьих, силе, так как я, подобно второму Милону Кротонскому, срубаю большия деревья, вырубаю глухие леса, разоряю логовища волков и кабанов, притоны разбойников, убийц и фальшивых монетчиков, убежища еретиков и превращаю их в мелкий кустарник или прекрасныя, открытыя поляны, приготовляю при звуке флейт и волымок арену для последняго суда. В - четвертых, умеренности, поедая свой хлеб на корню, как отшельник, живу салатом и кореньями, становлюсь выше чувственных аппетитов и сберегаю для калек и убогих. Ибо таким путем я обхожусь без полольщиков, которым надо платить деньги; без косарей, которые любят выпить и не разбав¬

гилия, обрывают в садах весь чеснок, лук и шарлот; без мельников, которые обыкновенно бывают мошенниками, и без булочников, которые нисколько не честнее. Разве это малое сбережение? И к тому же разве мало опустошений производят полевыя мыши? Разве мало гниет хлеба ов амбарах? И разве мало его истребляют крысы? Между тем из хлеба на корню вы готовите прекрасный зеленый соус, который не отягощает желудка, легко переваривается, не отуманивает головы, возбуждает жизненныя силы, веселит глаз, подстрекает аппетит, приятен на вкус, бодрит сердце, щекочет язык, придает хороший цвет лицу, укрепляет мускулы, очищает кровь, облегчает диафрагму, освежает печень, разгоняет желчь, успокаивает почки, сообщает упругость всем членам тела, укрепляет позвонки, заставляет человека чихать, рыдать, кашлять, плевать, блевать, зевать, сморкаться, дышать, храпеть, потеть и представляет тысячу других преимуществ. — Понимаю, отвечал Пантагрюэль,—вы хотите сказать, что не умные люди не сумеют много истратить в короткий срок. Вы не первый придумавший эту ересь. Нерон проповедывал ее и из всех смертных восхищался своим дядей Калигулой, который ухитрился в несколько дней растратить все имущество и наследство, оставленное ему Тиверием. Но вместо того, чтобы следовать римским законам против роскоши: закону Орхическому, Фанническому, Дидийскому, Лицинийскому, Корнелиевскому, Лепидинийскому, Антийскому и Коринфийскому, которыми строго воспрещалось каждому проживать свыше того, что составляет его годовой доход, вы совершили ргоеегииаш, что у римлян являлось такою же жертвою, как пасхальный агнец у евреев. И там и тут приличествовало

Альвидия, который, промотав все, что имел, напоследок сжег единственный дом, остававшийся у него, чтобы сказать: «Consummatum est», или как позднее сказал Св. Фома Аквинский, когда съел всю миногу: «Не велика беда».