Книга I. Гаргантюа. Глава VII

ничего в Св. Писании, что бы этому противоречило. И если Богу было бы так угодно, скажете ли вы, что он не мог этого сделать? Ах! умоляю вас, не затрудняйте своей головы та-

ухо. Разве Бахус не родился из ляжкиЮпитераРРазвеРоктальядъ1) не родился из пятки матери? Крокмуш — из туфли кормилицы? Минерва не вышла ли из головы Юпитера через ухо? Адонис из коры благовоннаго

рой он говорит о диковинных, неестественных рождениях. А ведь я далеко не такой самоуверенный враль, каким был он. Прочитайте седьмуюглаву его «Естественной Истории» и. оставьте меня в покое. О том, какъпроизошло имя Гаргантюа и как он тянул вино. Добряк Грангузье пил и гулял с товарищами и в это время услышал страшный кряк, который испустил егосын, появляясь на свет Божий. Ребенок орал: «Пить! пить! пить!» Грангузье сказал: «Que grand tu as!» Q. Присутствующие, услышав это, сказали, что поистине егоследует назвать Гаргантюа, потому что таково было первое слово его отца при рождении сына, в подражание и по примеру древних евреев,начто отец согласился, и матери понравилось. И, чтобы успокоить ребенка, ему дали

понесли крестить и окрестили, как это делается у добрых христиан. После того ему выписали из Потилье и Бремона г) семнадцать тысяч девятьсот пятнадцать коров, чтобы кормить его, так как невозможно было в целом крае найти кормилицы, которая годилась бы для этого дела, принимая во внимание огромное количество молока, какое ему требовалось, хотя некоторые доктора-скотисты * 2) утверждали, что мать кормила его грудью и что она могла зараз добыть из грудей тысячу четыреста две бочки девять горшков молока.. Но это невероятно. И такое утверждение признано было непристойным, оскорбительным для ушей добрых людей и за версту отдающим ересью. В таком состояние провел ребенок год и десять месяцев, после чего, по совету медиков, его начали выносить из дому, и заказана была красивая тележка, запрягавшаяся волами, изобретенная Жаном Денио3). В этой тележке его весело каталя, и приятно было глядеть на него, потому что у него была славная рожа и чуть не десять подбородков, и он почти никогда не кричал, но безпрестанно марался, потому что у него были необыкновенно вялыя кишки, частью от натуральной комплексии, частью от случайнаго расположения к слишком обильному потреблению осенняго сока (вина). Он зря не пил ни капли. Случалось ли ему сердиться, досадовать, гневаться или огорчаться, топал ли он ногами, плакал, или кричал,—ему приносили вина и давали выпить, п тотчас же он становился смирным и веселым. Одна изч> его гувернанток говорила мне, и божилась при этом, что при первом звуке кружек и флаконов он приходил в восторг, точно испытывал райския наслаждения. Так что оне, считая такую наклонность божественной, стучали перед ним поутру, чтобы его развеселить, ножами

по стаканам, или пробками по флаконам, или же крышками по кружкам. И при этом звуке он радовался, дрожал и сам вставал, качая головой, наигрывая пальцами, точно на лютне. УШ. О том, как одели Гаргантюа. Когда он подрос, отец приказал, чтобы ему сшили платье под цвет его ливреи, которая была белая с голубым. За это принялись, и скроили и сшили ему платье по моде, какая тогда была. Клянусь реэстрами казначейства в Монсоро, его одели так, как ниже следует. Чтобы сшить ему рубашку, взяли девятьсот аршин полотна Шательро и двести аршин для ластовиц, тоесть тех квадратиков, которые кладутся под мышки. Рубашка была без сборок, потому что сборки были изобретены позднее, когда у белошвеек сломались иголки и оне стали работать на иной лад. Для камзола взяли восемьсот тринадцать аршин белаго атласа, а для шнурков употребили тысячу пятьсот девять с половиной собачьих шкур. В то время появилась мода привязывать штаны к камзолу, а не камзол к штанам: потому что последнее противно природе, как это вполне доказал Олькам по поводу «Exponibles» г-на Haultechaussade И). На штаны взяли тысячу сто пять аршин с третью белаго стамета, и они были скроены в форме колонн с полосами и зубцами сзади, чтобы почки не разгорячались. Сквозь зубцы сквозило голубое дама столько, сколько было нужно. И, заметьте, что у него были очень красивыя ноги и вполне соразмерныя с его ростом. На клапан у штанов взяли шестнадцать аршин такого же сукна и сделали его в форме подпоркп, красиво скрепленной двумя золотыми

пряжками, которыя захватывались двумя эмальированными крючками, и в каждом из них вправлен был большой изумруд, величиной с апельсин. Потому что (как говорит Орфей libro de lapidibus и Плиний libro ultimo) у этого камня есть свойство возбуждать и укреплять мужскую силу. Разрез клапана был длиною с трость, той же кройки, как и штаны, и так же подбит голубым дама. Но, глядя на красивое золотое шитье и прошивку, отделанную драгоценными брильянтами, рубинами, бирюзой, изумрудами и жемчугом, вы бы сравнили ее с великолепным рогом изобилия,—как мы его видим на древних изображениях и какой подарила Реа двум нимфам Адрастее и Иде, кормилицам Юпитера, всегда галантный, сочный, свежий, — всегда зеленеющий, всегда цветущий, всегда плодоносный, полный соков, полный цветов, плодов, полный всяких наслаждений. Божусь, что на него весело было глядеть. Но я еще подробнее опишу вам это в книге, которую я написал: «О достоинстве клапана у штанов». В одном только предупреждаю вас, а именно: что если клапан был очень длинен и широк, то и внутри был хорошо снабжен—и нисколько не походил на лицемерные клапаны толпы мышиных жеребчиков, подбитых ветром—к вящшему интересу женскаго пола. На башмаки ему взяли четыреста шесть аршин кармазиннаго бархата и скроили их аккуратно параллельными полосами и пришили друг к дружке в виде однородных цилиндров. На их подошву употребили тысячу сто шкур коричневых коров, скроенных с узкими носками. На япанчу ему взяли тысячу восемьсот аршин голубого бархата, вышитаго по краям виноградными листьями, а по середине серебряными

половиной аршин шелковой саржи, на половину белой, а на половину голубой, если только я не ошибаюсь жестоко. Шпага его была не из Валенсии, а кинжал не из Сарагоссы: потому что отец его чертовски ненавидел всех этих пьяных омавританившихся гидальго, но он получил прекрасную деревянную шпагу и кинжал из вареной кожи, раскрашенные и позолоченные, каких всякий пожелал бы. Кошелек его был сделан из слоновой кожи, которую ему подарил Праконталь, проконсул Ливии. Для его верхняго платья взяли девять тысяч шестьсот аршин без двух третей голубого бархата, затканнаго по диагонали золотом; от этого при известной перспективе получался необыкновенный цвет, подобный тому, что мы видим на шейках горлиц, и чрезвычайно приятный для глаз зрителей. Для его шапки взяли триста два аршина с четвертью белаго бархата, а форму придали ей широкую и круглую по размеру его головы: отец его говорил, что мавританския шапки, сшитыя на подобие корки от пирога, когда-нибудь принесут несчастье бритым головам, которыя их носят. В шапку воткнуто было большое, красивое, голубое перо пеликана из дикой Гиркании и мило свешивалось на правое ухо. На груди у него висел золотой образ весом в шестьдесят восемь марок, с изображением человеческой фигуры с двумя головами, обращенными друг к другу, четырьмя руками, четырьмя ногами и двумя задами; такою, как уверяет Платон in Symposio, была будто бы человеческая природа при своем мистическом начале. Кругом образа шла надпись ионическими буквами: 'H ày<x~Y] où Ç-q-ïsT та *). saoxv]? Вокруг шеи надета была золотая цепь весом в двадцать пять ты¬

ки, сработанная в форме крупных ягод, между которыми вставлены были большие драконы, вырезанные на больших кусках зеленой яшмы п окруженные сиянием, как их носил некогда царь Несепс 1). Цепь спускалась до самаго пупка, что ему было полезно во всю его жизнь, как это хорошо известно греческим врачам.