Книга V. Пантагрюэль. Глава XV

О том, как брат Жан Сокрушитель предлагает перерезать Пушистых Котов. — Клянусь монашеской рясой,—говорил брат Жан,—что это за путешествие? Мы только и знаем, что пьем, едим и ровно ничего не делаем. Порт побери, это мне не по нраву; если я не совершу какого-нибудь геройскаго дела, то не могу спать. Неужто вы пригласили меня путешествовать только за тем, чтобы служить обедню и исповедывать? Клянусь Пасхой, первый, кто мне попадется в руки, будет в наказание брошен в море, головою вниз, во искупление грехов. Чем прославился на-веки и прогремел на весь свет Геркулес? Не тем ли, что он странствовал но белу-свету, избавляя народы от тиранний, заблуждений, опасностей и разных бед? Он

паем, как он, во всех странах, через которыя проезжаем? Он истребил Стимфалид, Лернскую Гидру, Какуса, Антея, Кентавров. Я сам не ученый, но так говорят ученые. По его примеру, истребим и перережем этих Пушистых Котов, это настоящие черти, и избавим страну от тираннии. Будь я так так силен и так могуществен, как Геркулес, то так же верно, как то, что Магомет не пророк, я бы не просил у вас ни совета, ни помощи. Ну чтож? Идем, что-ли? Я вас уверяю, что мы легко справимся с ними, и они с терпением, перенесут это,—я в том не сомневаюсь, потому что десять свиней не выпили бы столько помой, сколько они перенесли оскорблений, и совсем терпеливо. Идем! — Оскорблений,—сказал я,—и безчестия они не боятся, лишь бы у них водились денежки в мошне, хотя бы и грязныя. И мы, быть может, справились бы с ними, как Геркулес; но нужно было бы, чтобы нами командовал Эристей И н я бы ничего так не желал в настоящую минуту, как прогуляться между ними в течение каких-нибудь двух часов в том виде, в каком некогда Юпитер посетил свою возлюбленную Семелуэ, первую мать добраго Бахуса. — Бог,—сказал Панург,—помиловал нас от их когтей; но, что касается меня, то я больпие к ним не вернусь. Я до сих еще не могу опомниться от страха, который я там претерпел. И я там очень рассердился потрем причинам: вопервых, потому, что я рассердился; во-вторых, потому, что я рассердился; в третьих, потому, что я рассердился. Выслушай правым ухом, брат Жан, мой левый кум: всякий раз и сколько бы раз ты ни пожелал отправиться ко всем чертям, в судилище Миноса, Эака и Радаманта, скажи только слово и я—твой

■бой переправлюсь через Ахерон, Стикс, Кодит; выпью полный стакан воды из Леты, заплачу за нас обоих Харону за перевоз на лодке; но, чтобы вернуться к Пушистым Котам,—слуга покорный. Если тебе так хочется к ним вернуться, то ищи себе другую компанию. Я же тебе не попутчик; пусть мое слово будет так же крепко, как медная стена. Если только меня туда не потащат ■силою, я, пока жив, не приближусь к ним так же, как и к Герку-

вал свой бархатный кошель, восклицая: «Ей-ей, ей-же-ей, ей-ей!.» Я из этого вывел заключение, что мы можем спастись, набросав ему туда денег. Потому что бархатный кошель сделан не для хранения реликвий, а золотых монет. Понимаешь ли ты это, брать Жан, мой любезный куманек? Когда ты проживешь с мое, то заговоришь иначе. Но, во исполнение' их приказаний, мы должны уехать отсюда. Оборванцы все еще ждали в гаХИИ-й. чтобы их наградили. И видя, вани, что мы собираемся отплыть, обратились к брату Жану, уверяя его, что они нас не отпустят, пока мы не дадим им на водку. —Ах, вы черти этакие—закричал брат Жан,—вы все еще здесь? Мало меня здесь сердили, что вы еще лезете ко мне с вашими глупостями. Постойте, вот я вас угощу сейчас водкой. И, обнажив меч, сошел с судна,

треволнения, так как несколько матросов, отпущенные Пантагрюэлем в то время, как мы находились у Кота-Мурлыки, пошли в трактир, расположенный близ гавани, чтобы попировать и подкрепиться. Я не знаю, заплатили они за свое продовольствие или нет, но только старуха трактирщица, увидя брата Жана, сошедшаго на берег, пожаловалась, ему в присутствии сержанта, зятя одного из

за постель, на которой отдыхали после обеда, и просила за постель пять турских су. — По правде сказать, — отвечал брат Жан,—это недорого; они неблагодарные и за такую цену в другом месте не получат; я охотно заплачу за постель, но хочу прежде на нее поглядеть. Старуха отвела его к себе в дом и показала ему постель, и когда он ее похвалил, заметила, что она недорого просит за нее: всего лишь пять су. Брат Жан дал ей пять су, но своей саблей пробил перину иподушки и выпустил в окновесь пухънаулицу.Старуха бросилась вон, зовя на помощь и кричала: «Караул!», стараясь собрать пух обратно. Брат Жан, ни о чем не заботясь, унес одеяло, матрац и две простыни к нам на корабль, не будучи никем замечен, потому что воздух был полон пухом, точно снежной бурей, и подарил их матросам. Затем сказал Пантагрюэлю, что здесь перины гораздо дешевле, чем в Шиноне, хотя там и водятся знаменитые гуси в Потилё. За свою перину старуха спросила с него только пять су, тогда как в Шиноне такая стоит, по меньшей мере, двенадцать франков. Как только брат Жан и другие члены нашей компании взошли на корабль, Пантагрюэль снялся с якоря. Но поднялся такой сильный ветер, что они сбились с пути и попали снова во владения Пушистых Котов, и в такую морскую пучину, где море высоко и страшно вздымалось; и один юнга, сидевший на верху мачты, закричал, что видит страшное ■жилище Кота-Мурлыки, а Павург, одурев от страха, завопил: «Патрон, друг мой, несмотря на ветер и ветер и волны, поворачивай оглобли. О, друг мой, не будем ворочаться в этот злой край, где я оставил свой кошелек.»