Книга III. Пантагрюэль

От Франсуа Раблэ к Esprit abstrait, гаиу и ecstatic, Qui, fréquentant les cieulx, ton origine, As délaissé ton hoste et domestic, Ton corps concorde, qui tant se morigine A tes edictz, en vie peregrine, Sans sentement, et comme en apathie, Voudrois-tu point faire quelque sortie De ton manoir divin, perpétuel, Et ça bas voir une tierce partie Des faicts joyeux du bon Pantagruel?

духу Наварской королевы. Отвлеченный, возвышенный и восторженный дух, охотно покинувший,—переселясь на небо, твое отечество,—тело, которое пребывает, согласно твоим велениям, в здешней временной жизни без чувства и как бы в апатии,—не соблаговолишь ли на время с твоим божерасстаться ственным и вечным жилищем и взглянуть на третью часть веселых деяний добраго Пантагрюэля?

ПРОЛОГЪ Именитые бражники и вы, дражайшие подагрики, видали ли вы когда Диогена философа, циника? Если видали, то, значит, не даром, или я совсем дурак. Славное дело—узреть свет солнца (винаиденег). Ссылаюсь в том на слепого от рождения, столь восхваляемаго в священной Библии, который, будучи приглашен выбрать все, что хочет, по повелению Того, Кто всемогущ и слова Котораго в ту же минуту сбываются, ничего не попросил кроме способности видеть. К тому же вы, конечно, уже не молоды; а это—выгодное условие, чтобы считаться компетентным человеком в суждениях о вине,—если не о тщете жизни,— следовательно, быть не только философом на деле, но и принадлежать к членам вакхическаго совета

АВТОРА. Если же вы его не видели, как я склойен думать, то, по крайней мере, слышали о нем. Ведь вся вселенная полна его славой, и имя его гремит и по сей -день. К тому же вы все родом из Фригии, если не ошибаюсь, И если у вас нет столько золота, сколько было у Мидаса, то все же вы заимствовали от него- нечто, что во время оно особенно ценили персы в своих шпионах, и чему завидовал император Антонин, и чем стала с тех пор полевая пушка Роганов: большия уши. Если же вы о нем не слыхали, то я хочу вас с ним познакомить и рассказать вам про него историю для оживления вина (пейте же!) и разговора (слушайте же!), Но чтобы вы не очень хлопали ушами, как круглые невежды, я зара-

то ведь и вы, и все мы от них не свободны. Кроме Бога, никто не совершенен. Не даром Александр Великий, хотя у него наставником и слугою был Аристотель, так его уважал, что пожелал, не будь он Александром, бытьДиогеном Синопским. Когда Филипп, король Македонский, задумал осадить и разорить Коринф, — коринфяне, которых их шпионы предупредили, что на них идет македонский король с большой армией, не без основания пришли в ужас и стали тщательно готовиться к сопротивлению врагу и обороне города. Одни свозили в крепость утварь, скот, зерновой хлеб, вино, фрукты, съестные припасы и необходимые боевые снаряды. Другие исправляли стены, воздвигали бастионы, расчищали рвы, возводили равелины, проводили контр-мины, устраивали шанцы, платформы, крытые ходы, машины для метания камней, расчищали казематы, наводили вторыя стены, ставили сторожевыя будки на башнях, устраивали брустверы, контр-верки, куртины, увенчивали стены железными кольями, чинили метательные снаряды, расставляли часовых и рассылали патруль. Каждый был на своем месте и каждый делал то, что следовало. Одни чистили кирасы, полировали седла, приводили в порядок конскую сбрую, наглавники, кольчуги, латы, шишаки, шлемы, забрала, нагрудники, щиты, панцыри, железныя перчатки, наколенники и шпоры. Другие приготовляли луки, пращи, самострелы, катапульты, гранаты, ракеты, скорпионы и другия военныя машины. Кто оттачивал пики, алебарды, секиры, стрелы, топоры, гарпуны, мечи, короткие и длинные дротики; кто чистил палаши, сабли, мечи, шпаги, стилеты, ручные ножи и всякаго рода оружие. Каждый вытаскивал на свет Божий всю свою старую рухлядь и отделывал ее заново; не было такой старой или чопорной женщины, кото¬

Диоген, видя их в таком воинственном азарте и не будучи приставлен властями города ни к какому делу, несколько дней сряду созерцал их поведение, ни слова не говоря; но затем, как бы охваченный воинственным настроением, опоясался мантией как шарфом, засучил рукава до локтей, сдал на хранение старому товарищу свою нищенскую суму, свои рукописныя книги и ушел из города по направлению к Крании, представляющей собою холм и Коринфский мыс, докатил туда свою глиняную бочку, служившую ему убежищем в дурную погоду. В крайнем возбуждении, не покладая рук, принялся он вертеть ее, поворачивать, переворачивать, наклонять в ту и другую сторону, раскачивать, ставить вверх дном, стучать по дну, по бокам, опрокидывать, подталкивать ногой, лить в нее воду, выливать воду из нея, накрывать ее, раскрывать, катить вправо, катить влево, вперед, назад, приподнимать на воздух, мыть ее, влезать в нее, вылезать из нея, снова влезать, садиться на нее верхом, ложиться в нее в растяжку; скатывал ее с горы в долину, затем снова втаскивал на гору, как Сизиф свой камень, так что чуть было совсем ее не пробил. Увидя это, кто-то из его друзей спросил, что побуждает его так терзать свое тело, свой ум и свою бочку. На это философ отвечал, что так как республика оставляет его без дела, то он таким образом возится со своей бочкой, чтобы не быть праздным среди такого занятаго и рьянаго населения. Так и я! Хотя и стою в стороне, однако не желаю быть обойденным. Никто не считает меня годным на общее дело. Между тем я вижу, как каждый в этом благородном королевстве, как по сю, так и по ту сторону гор, изо всех сил старается, исполненный усердия, оборо¬

ком изумительном порядке, к такой очевидной пользе для будущаго (ибо таким путем Франция получит верныя границы и.освободится от всякаго страха), что я почти склонен принять воззрение Гераклита, который считает войну источником всякаго желательнаго добра. И це хочет верить, чтобы bellum было одной лишь антифразой bellus, как думают некоторые старые латинские буквоеды, которые не видят ничего хорошаго в войне, но считает это скорее выражением, соответствующим тому понятию, что война вызывает наружу все, что есть хорошаго и добраго, и изобличает все худое и порочное. Что это так—доказывается тем, что мудрый и миролюбивый царь Соломон не сумел лучше представить нам неизреченное превосходство божественной премудрости, как сравнив ее с хорошо вооруженной и правильно организованной армией. Но так как я не допущен в ряды тех, которые должны атаковать неприятеля, то меня сочли слишком слабосильным и ничтожным, чтобы допустить даже и в ряды тех, кто занимается обороной страны; сочли непригодным хотя бы для того, чтобы окапывать шанцы, рыть землю или бить камни. Я же считаю слишком большим позором для себя роль празднаго зрителя в виду стольких храбрых, красноречивых, геройских людей, разыгрывающих перед лицом всей Европы эту великую басню и трагикомедию, в то. время как я ни в чем не принимаю участия и нисколько не изощряю те силы, какия у меня есть. Ведь на мой взгляд не много славы достанется тем, кто только созерцает происходящее, нисколько не изощряя своих сил, бережет свои гроши, прячет свои деньги, чешет пальцем в затылке, ковыряет в носу, хлопает ушами, как аркадские ослы

счел я не безполезным и не излишним упражнением, если я стану катать взад и вперед свою диогеновскую бочку,—единственное, что мне осталось от крушения всех моих надежд в жизни. Чего достигну я такой возней с бочкой? спросите вы. Клянусь Богородицей, сам еще не знаю. Подождите немного, дайте мне приложиться к бутылке: ведь это мой верный и единственный Геликон, моя живая вода, единственный источник моего вдохновения. Распивая вино, я рассуждаю, взвешиваю, решаю и даю заключение. После эпилога смеюсь, пишу, сочиняю, пью. Энний, распивая вино, писал; писавши, пил вино. Эсхил, если верить Плутарху, in Symposiacis, сочинял распивая вино. Гомер никогда не писал натощак. Катон всегда писал лишь после того, как, бывало, напьется. Из этого вы можете усмотреть, что я следую лучшим и похвальнейшим образцам. И если вы тоже выпьете чаркудругую вина, я не вижу в том никакого вреда, лишь бы вы не забывали при этом славить Господа Бога. Но так как такова моя судьба или участь—ибо не. всякому дано войти в Коринф и проживать в нем, то я решил служить тем и другим; я не хочу оставаться праздным и безполезным. Относительно фуражиров, пионеров и саперов я поступаю так, как Аполлон в Трое при Лаомедоне и Рено де-Монтодан на старости лет: я буду прислуживать каменщикам, буду стряпать на них, а по окончании обеда под звуки своей волынки буду слоны слонять. Что касается воинов, то я снова пробью дно моей бочки и извлеку из этого хранилища, достаточно знакомаго вам по предыдущим двум томам, если бы они не были искажены и извращены благодаря типографскому вранью, как результат нашего забористаго времяпрепровождения,

так как я не могу быть им соратником, то буду честным для них метрдотелем, по мере сил своих ухаживающим за ними по их возвращении с поля брани, и неутомимым певцом их добле-' сгей и славных военных подвигов. Я не премину зто сделать, клянусь Lapathium acutum! если только март не придется в посту, чего он, мошенник, не сделает. Мне помнится, что я читал, как Птоломей, сын Лагоса, представил однажды египтянам на сцене театра в числе другой добычи, доставшейся ему, после его побед, совсем чернаго дактрианскаго верблюда и пестраго невольника. У последняго одна часть тела была черною, а другая белою, но не в горизонтальном направлении, как у той женщины,— посвященной Венере индийской,—которую философ Аполлоний Тианский видел между рекой Гидаспом и Кавказской горой, а, в перпендикулярном. Такого зрелища еще в Египте не бывало, и он надеялся этими новинками усилить народную к себе любовь. Но что же вышло? При виде верблюда все испугались и вознегодовали; при виде пестраго человека одни подняли его на смех, другие восчувствовали к нему отвращение, как к подлому чудовищу, созданному по ошибке природою. В конце концов надежда Птоломея понравиться египтянам и этим путем увеличить их любовь к себе обманула его. Он убедился, что для них приятнее и отраднее видеть красивыя, совершенныя, изящныя вещи, нежели смешныя и чудовищныя. С тех пор как верблюд, так и невольник потеряли всю цену в его глазах; так что вскоре они лишились жизни, благодаря небрежности и отсутствию всякаго за ними ухода. Этот пример заставляет меня колебаться между надеждою и стра¬

и как бы вместо Венеры *) не получить мне пса; и как бы, желая оказать услугу людям, не возбудить их гнева; думая развеселить, не оскорбить бы их; как бы вместо того, чтобы угодить им, не вызвать их неудовольствия и как бы со мной не повторилась история с петухом Евклиона, как она рассказана Плавтом в его Aulularia и Авзонием в его Gr у р lion и иными, а именно: как этому петуху перерезали горло за то, что он нашел клад. Подумать—дрожь берет! А ведь это бывало. Так, почему же не может повториться и теперь? Нет, Геркулес этого не допустит. Ведь я замечаю в них во всех нечто специфическое: какое-то самобытное свойство, которое наши предки называли пантагрюэлизмом и благодаря которому они никогда и ничего не истолковывают в худую сторону. Они сумеют распознать доброе, открытое, честное мужество. Я привык видеть, как они отдавали должное и ценили доброе намерение, хотя бы оно было и слабо выражено. Высказавши все это, возвращаюсь к своей бочке. Ну, принимайтесь за вино, товарищи! Дети, пейте на здоровье. Если оно вам придется не по вкусу, бросьте его. Я не из тех несносных гуляк, которые заставляют насильно, с бранью и побоями, добрых людей чокаться бокалами, пить и плясать, что хуже всего. Все добрые бражники, все благонамеренные подагрики, подходящие к моей бочке, не обязаны пить из нея, если не хотят; если же они пожелают выпить и вино понравится их вельможному вельможеству, то пусть пьют открыто, свободно, смело, ничего не платя, и не жалеют вина. Таково мое решение. И не бойтесь, чтобы вина не хватило, как на. свадьбе в Кане Галилейской. Сколько бы вы из нея ни черпали, я буду доливать, и бочка окажется неисчерпаемой. Она полна живой силы и вечной мощи.