Книга III. Пантагрюэль. Глава XVII
О том, как Панург беседовал с Панзуской сивиллой. Путешествие их длнлосыпесть дней. На седьмой им указали дом предсказательницы, расположенный на вершине горы, подч> большим и развесистым каштановым деревом. Они без труда проникли в крытую соломой лачужку, дурно выстроенную, плохо убранную и всю закоптелую. — Ба,!—сказал Эпистемон, — великий и туманный философ Гераклит не удивлялся, входя в такой дом, и говорил своим последователям и ученикам, что и в нем тоже живут боги, как и в очаро¬
таково же было жилище знаменитой Гекаты, в котором она угощала юнаго Тезея 1), а также жилище Гирея, куда не побрезгали придти Юпитер, Нептун и Меркурий; там в уплату за квартиру и харчи сфабриковали Ориона * 2). Около очага они нашли старуху.1 ■— Она настоящая сивилла,—воскликнул Эпистемон, — настоящий
ответа, потому что не захватили с собою золотого жезла. — Я позаботился об этом,—отвечал Панург,—у меня в ягдташе есть жезл чистаго золота вместе с красивыми веселыми золотыми. Говоря это, Панург низко поклонился старухе и подал ей шесть копченых бычачьих языков, большой горшок с кашей, бутылку вина и ХИИИ-й. кошелек с новенькими золотыми. После того с низким поклоном поднес ей на средний палец прекрасное золотое кольцо с жабным камнем. В коротких словах изложил он ей причину их посещёния и вежливо попросил посоветовать ему и погадать касательно его предполагаемой женитьбы. Старуха некоторое время молчала, задумавшись и жуя, затем уселась на повернутый дном вверх четве¬
острое, а другия два бросила под с толкачен. После того взяступку ла мотовило и девять раз повертела его, а в девятый стала глядеть на него, не трогая больше и следя за спицами, пока оне не остановились. После того она сняла с ноги деревянный башмак, покрыла голову передником (подобно тому, как патеры накрываются омофором, собираясь служить обедню) и завязала его пестрой старой тряпкой под горлом. В таком наряде она глотнула вина из бутылки, вынула из кошелька три золотых монеты, вложила их в три ореховых скорлупы и положила на опрокинутый дном кверху горшок, проехалась трижды верхом на метле вокруг очага, подбросила в огонь связку вереска и сухую веточку лавроваго дерева и ждала молча, пока она сгорит, отмечая, что при горении не слышнотреска. Но вот она испустила страшный крик и произнесла сквозь зубы несколько варварских и странных слов, а Панург сказал Эпистемону: — Клянусь честью, я весь дрожу; мне кажется, что я околдован. Так не говорят христиане. Поглядите, мне кажется, что она выросла с тех пор, как накрыла голову фартуком. И затем он трясет подбородком? Зачем пожимает плечами? Отчего дрожат у нея губы, точно у обезьяны, которая жрет раков? У меня в ушах звенит; мне чудится, что я слышу ревущую Прозерпину; скоро, должно быть, появятся и черти. О! безобразныя твари! Бежим! Спаси Бог! Я умираю от страха. Я не люблю чертей. Они меня сердят и мне не нравятся, бежим! Прощайте, сударыня! Покорно благодарю за ваши милости. Я не женюсь вовсе, нет. Я отказываюсь от женитьбы отныне я навеки. И готовился выдти вон из горницы, но старуха предупредила его и
сточках, которые с него упали, нацарапала веретеном несколько стихов, бросила их по ветру и сказала: — Ищите, если хотите; найдите, если можете; роковая судьба вашей женитьбы на них написана. Произнеся эти слова, она вернулась в свою берлогу, но на пороге дома подняла платье, юбку и рубашку до чресл и повернулась к ним задом. Панург увидел ее и сказал Эпистемону: -— Клянусь лешим, вот жерло сивиллы, куда многие заглядывали и оттого погибли; бежим от этого жерла. Она же внезапно затворила дверь и больше ея не видели. Они побежали за листьями и подобрали их, но не без труда, потому что ветер рассыпал их по кустам долины. Сложив их в известном порядке, прочитали следующую притчу: «Ограблен будешь Своею женою, Брюхата станет Она не тобою. Кровью твоею напьется. Шкура с тебя Ею сдерется, Но не совсем.»