Книга V. Пантагрюэль

КНИГА О ГЕРОИЧЕСКИХЪ ДЕЯНИЯХЪ И ГРЮЭЛЯ, КОРОЛЯ Пролог Фанеуа Раблэ к пятой речениях К благосклонным читателям, Неутомимые бражники и вы, дражайшие сифилитики, теперь, когдавремя у нас свободное и никакого спешваго дела нам не предстоит, я задам вам один вопрос: Почему вошло теперь в поговорку, что мир перестал был фатом? Фат — лангедокское словцо и означает: без соли, пресный, безвкусный; в переносном же смысле зна-

ПЯТАЯ. РЕЧЕШЯХЪ ДОБРАГО ПАНТАДИПСОДОВЪ. *) Эпиграмма: Умер ди Раблэ? Вот еще его книга. Нет, лучшая часть его существа ожила, Чтобы подарить нас одним из его сочинений. Дарующим ему бессмертие и жизнь вечную Nature Quite. 2) книге о геройских деяниях и Пантагрюэля. куда взяли, что мир, бывший глупыви, вдруг стал умным? Почему и при каких условиях он был глуп? Благодаря каким условиям он ноумнел? Почему он был глуп? Почему он стал умен? На чем можно узнать его бывшую глупость? И на чем познается его настоящая мудрость? Кто сделал его глупым? И кто сделал его умным? И кого больше: тех ли, кто любил его глупыл, или тех, кто любит его ум-

глуп? И сколько времени он умен? От чего происходила прежняя глупость? И от чего происходит последующая мудрость? Почему в наше время, а не позднее прекратилась прежняя глупость? Почему в наше время, а не раньше появилась настоящая мудрость? Какое зло причиняла бывшая глупость? Какое благо доставляет теперешняя мудрость? Каким способом упразднили прежнюю глупость? Каким способом удержать настоящую мудрость? Отвечайте, если хотите: особенно приставать к вам с зтим я не буду, из боязни, как бы не утрудить ваши головы. Не стыдитесь, смутите врага рода человеческаго и истины. Смелее, дети! Если вы на моей стороне, то выпейте три или пять рюмок за первую часть проповеди.Если вы на противной стороне,—vade rétro, sata- nas! Божусь вам всем, чем хотите, что если вы не пособите мне разрешить предложенную задачу, то я пожалею, что предложли вам ее: я бы испытал нечто в роде того, как если бы схватил волка за уши, и никто не пришел бы ко мне на помощь. Ну, чтож? Ага! Я понимаю! Вы еще не подготовлены к ответу? Клянусь бородою, и я тоже. Ну, я приведу только то, что один высокопочтенный доктор говорит об этом в своей книге, которую он называет «Волынкою патеров». Ну, так что же говорит этот мошенник? Послушайте-ка, ослиныя морды: «Юбилейный год, когда весь мир сбрил себе волосы, насчитывает уже тринадцать лет. О, как мало почтения внушил он! Однако, силою декретов обратил глупость в бегство. И теперь получится сладкий плод, насчет цветения котораго было столько опасений.» Вы слышали? И поняли? Доктор стародавний, слова его лаконичны, сентенции темны и -непонятны, не говоря уже о том, что и самый предмет, о

которому истек уже тридцатый год, следует понимать те годы, которые протекли вплоть до тысяча пятьсот двадцать пятаго года. Когда наступит весна, то никто не скажеть больше, что мир глуп. Все дураки, число которых,по сказанию Соломона, безконечно, погибнут; и прекратится всякая глупость, которая тоже, по удостоверению Ависценны, насчитывает безконечно много родов: Ма- niae infinitae sunt species. И то, что стужа так долго вгоняла внутри земли, выступит на поверхности и выростет, как дерево. Опыт учит этому, как вам самим известно, а великий Гиппократ, славный человек, выражает афоризмом: Иегае etenim maniae, etc. И таким образом мир, поумнев, не будет больше бояться цветения бобов весною. Тогда великое множество книг будет заброшено, книг, которыя по виду сверкали что разноцветныя бабочки, но на деле были скучны, досадны, опасны, колючи и темны, как книги Гераклита, непонятны как Числа Пифагора, который был царем бобов, по словам Горация 1). И никто их больше в руки не возьмет. Никто не станет их читать, не захочет глядеть на них. Такова их судьба, и таков предназначенный им конец. Их место займут стручья бобов! То—веселыя и плодотворныя пантагрюэльныя книги, которыя, говорят, теперь хорошо продаются и, в ожидании следующаго юбилея, усердно читаются, а потому мир и слывет теперь умным. Вот вам и разрешение вашей задачи. Радуйтесь, добрые люди! Выпейте на радости, что виноградники процветают, и ростовщики могут повеситься. Боюсь, что придется мне израсходоваться для них на веревки, если хорошая погода простоит еще долго, так как я берусь снабжать их веревками всякий раз, каку, им понадобится, и даром; пусть

И так как вы являетесь приверженцами новой мудрости и отрекаетесь от старой глупости, то вычеркните из вашего устава символ древняго философа с позолоченными бедрамиВ, который запрещает вам употреблять в пищу бобы; ведь вся добрая братия, наверное, знает, что такое запрещение он высказал в тех же видах, в каких покойный водяной доктор Амер, племянник адвоката господина де-Камелотьер, запрещал своим пациентам кушать крылышко куропатки и заднюю часть рябчика или голубя, говоря: «Ala.mala, сгоринш сииЪиит, collum Ьоппш, pell remota», чтобы самому ими воспользоваться, а бедным больным оставить одне косточки. Ему последовали некий капуцины, которые запрещали нам бобы, т. е. пантагрюэльския книги, и подражали в этом своим предшественникам чревоугодникам, Филоксену и Гнато сицилийцу, которые во время банкетов когда подавали отборныя кушанья, плевали на них, чтобы отбить у других гостей охоту нх есть. Так и эти скверные, сопливые, гнилые, дохлые оборванцы открыто и тайно поносят эти вкусныя книги и бесстыдно плюют на них. И хотя у нас есть теперь на нашем галльском языке много превосходных книг, как в стихах, так и в прозе, и мало уже осталось лицемерной и пустосвятской дребедени, тем не менее я бы хотел лучше «шипеть, какъгусь,средилебедей», как говорит пословица, нежели считаться немым среди стольких прекрасных поэтов и полезных, всеми уважаемых писателей. Я хотел бы лучше играть мужика среди стольких благородных актеров, нежели быть причисленным к тем, которые изображают собою одни пятна и толпу, ловят мух, топорщат уши, как аркадский осел, который слышит музыку, и молча, одними знаками по¬

недурно, если приведу в движение свою Диогеновскую бочку, чтобы вы не говорили, что я живу безпримерно. Я созерцаю толпу наших Коллинэ, Маротов, Друэ, Сенжелэ, Самлэ, Мазюэлей * 1 2) и сотню других галльских поэтов и ораторов и вижу, как они, проживающие так долго на Парнасе, в школе Аполлона и осушавшие в обществе веселых Муз полные кубки Иппокрены, доставляли только мрамор, алебастр и порфир на созидание нашего родного языка; я вижу, как описывали геройския дела, великия события, трудные, важные подвиги, и все это на языке богов. И писания их дают один лишь божественный нектар, драгоценное вино, вкусное, веселящее сердце и душу, ароматное, тонкое, восхитительное. И эта слава принадлежит не одним мужчинам: женщины тоже участвуют в ней, и между ними одна королевской кровиs), называть которую здесь было бы профанацией, изумляла наш век своими возвышенными творениями, равно как прелестью языка и слога. Подражайте им, если можете; что касается меня, то я не сумею подражать им. Не каждому’ дано обитать в Коринфе. При постройке храма Соломонова, каждый давал одну золотую монету, если не мог давать их пригоршнями. А так как мы не в силах возвыситься до такого архитектурнаго искусства, как они, то я решил поступать так, как поступал Реньо де-Монтабан, который прислуживал каменыцикам, варил им обед; и раз я не могу быть их сотоварищем, то буду неутомимым читателем их безподобных творений. Вы умираете со страху, завистливые соперники и зоилы! Ступайте и повесьтесь на том дереве, которое сами выберете; веревка найдется. Протестую перед моим Геликоном, в присутствии божественных Муз, что если я проживу столько, сколько со¬