Книга III. Пантагрюэль. Глава XXXIV

О том, как женщин обычно влечет ко всему запретному, — В то время, как я был балбесом в Орлеане,—сказал Карпалим,—никакое красноречие не было убедительнее и никакие аргументы не казались более действительными с дамами, чтобы привлечь их к утехам любви, как старательно, настойчиво, страстно доказывать им, что мужья их ревнуют. Это не мое измышление. В Писании это сказано и ежедневно подтверждается законами, примерами, доводами и опытом. Раз такое убеждение засело у них в башке, оне непременно наставят рога своим мужьям, не говоря худого слова и хотя бы им пришлось поступить так, как поступили Семирамида, Пазифая, Эгеста, островитянки, вызванныя в Египет, которых заклеймили Геродот и Страбон, и другия подобныя кумушки, — В самом деле, —• заметил

разрешение исповедываться друг перед другом, при чем оне ссылались на то, что у монахинь бывают тайные грехи, в которых им нестерпимо стыдно признаваться духовникумужчине, и что между собою оне будут гораздо откровеннее. «Я бы охотно даровал вам это», отвечал папа, «но усматриваю одно неудобство. Дело в том, что исповедь должна содержаться в тайне. Но вы, женщины, не сумеете молчать.» «Очень хорошо сумеем», отвечали оне, «и лучше даже, чем мужчины.» Вскоре затем святой отец передал им на хранение шкатулку, внутри которой он поместил коноплянку, и попросил их спрятать ее в укромное местечко, обещаясь честным словом папы исполнить их просьбу, если оне сохранят в тайне шкатулку, при чем строго запретил им, под угрозой духовнаго покаяния и отлучения от церкви, раскрывать шкатулку. Но не успел он

наложить запрещение, как оне уже горели желанием подглядеть, что там внутри, и нетерпеливо ждали ухода папы, чтобы заглянуть в шкатулку. Святой отец, благословив их, отправился на свою квартиру. Но он не отошел и трех шагов от аббатства, как эти добрыя дамы все толпою подбежали к запретной шкатулке, чтобы посмотреть, что в ней находится. На другой день папа посетил их с намерением (как им казалось) даровать им разрешение. Но прежде чем заговорить о том, он потребовал, чтобы ему принесли его шкатулку. Она была принесена, но птички в ней не оказалось. И тут он им доказал, что гораздо труднее им будет хранить тайну исповеди, когда оне не смогли удержать в тайне шкатулку, несмотря на строгое запрещение. — Милостивый господин наш, добро пожаловать! Я с большим удовольствием слушал вас. И за все

благодарил Бога. Я не видел вас с тех пор, как в Монпелье, вместе с нашими старинными приятелями Анто, Спорта, Гюи Бургье, Балтазаром Hone, Толе, Жаном Еентеном, Франсуа Робине, Жаном Пердрие и Франсуа Раблэ, вы играли нравоучительную комедию про человека, женившагося на немой женщине. — Я тоже был на этом представлении,—сказал Эпистемон. Добряк-муж хотел, чтобы она заговорила. Благодаря искусству врача и хирурга, которые перерезали ей уздечку под языком, она заговорила. Но тотчас же стала так много

он его просит. Врач бросил ему в спину, не знаю, какой порошок, от котораго он спятил с ума. И тут взбешенная жена и безумный муж общими силами избили до полусмерти врача и хирурга. Я в жизнь свою так не смеялся, как на этом представлении. — Вернемся к нашему прежнему разговору,—заметил Панург. Ваши слова, переведенныя с тарабарской грамоты на французский язык, означают, что я должен смело жениться и не заботиться о том, что буду рогоносцем. Вы себе на уме, господин учитель, и я думаю, что ХХХИИ-й. визиты к пациентам помешают вам присутствовать на моей свадьбе, и я вперед извиняю вас. Stercus et arma medici sunt prandia prima. Ex aliis paleas, ex istis collige grana. — Вы приводите стихи неверно,— сказал Рондибилис,—дальше говорится так: Nobis sunt signa, vobis sunt prandia digna.

тует поступить Гиппократ (II, А pho-