Книга III. Пантагрюэль. Глава XXII
О том,какъПанург защищает ор¬
— Клянусь Богом, я думаю, что он еретик. Чёрт меня побери, если нет! Он прохаживается насчет добрых отцов нищенствующих францисканцев и якобинцев, которые являются двумя полушариями христианства, благодаря круговращению которых вся римская церковь, когда чувствует себя потрясенной извержениями ересей или заблуждений, снова приходит в равновесие. Но что сделали ему, чёрт возьми, злополучные капуцины и францисканцы? Кажется, они достаточно измываются, бедные ребята? Кажется, они достаточно загрязнились и пропахли от нищеты и всяких бед, злополучные ихтиофаги*)? Скажи, брат Жан, как по-твоему: спасется его душа? Ей-Богу же, он будет проклят от Бога, как змей, и предан во власть тридцати тысяч чертей. Хулить этих добрых и славных столпов церкви? Скажут ли, что это поэтическая вольность? Я этому не поверю; он грешит отчаянно, он богохульствует против религии. Я этим крайне возмущен. — Мне на это наплевать, — заметил брат Жан. Они хулят весь свет. Если весь свет станет хулить их, мне нет до этого дела. Посмотрим, что он написал! Панург внимательно прочитал писание добраго старца и после того сказал: — Он бредит, жалкий пьяница, но я прощаю ему. Он, кажется, близок к смерти. Составим ему эпитафию. Ответ, данный им, оставил меня в таком же неведении, в каком мы пребывали до того. Послушай-ка, друг Эпистемон: не правда ли, он очень решителен в своих ответах? Ей-Богу, он ярый софист, хитрый и наивный. Бьюсь об заклад, что он потомок испанских мавров. Чёрт побери, как он осторожен в словах! Он говорит одне двусмысленности. Он не может
что он сказал, оправдается. Какой хитрец! — Так же поступал и Терезиас, знаменитый прорицатель, — отвечал Эпистемон: — он всем, приходившим к нему гадать, говорил: «То, что я скажу, сбудется или не сбудется». Такой же слог у всех осторожных прорицателей. — Тем не менее, Юнона выцарапала ему оба глаза, — сказал Панург. — Она сделала это с досады на то, что он лучше, чем она, разрешил вопрос, предложенный Юпитером,—отвечал Эпистемон. — Но,—продолжал Панург,—какой бес толкает метра Раминагробиса хулить без толку, без смысла, зря бедную святую братию якобинцев, францисканцев и капуцинов? Я страшно возмущен этим, уверяю вас, и не могу молчать. Он тяжко согрешил. Его душа пойдет ко всем чертям. — Я вас не понимаю,—отвечал Эпистемон. И вы сами меня очень возмущаете тем, что превратно применяете к нищенствующей братии то, что добрый поэт говорил о черных, бурых и иных зверях. По моему суждению, он совсем не имел в виду такой софистической и фантастической аллегории. Он говорит безусловно и буквально о блохах, клопах, клещах, мухах, мошках и других животных, из которых одни черныя, другия белыя, третьи серыя, четвертыя крапчатыя; но все несносны, мучители и тираны и не только для людей больных, но и для здоровых и сильных. Возможно, что у него в теле водятся глисты, черви и другие паразиты. Возможно, что он страдает, как это очень распространено в Египте и на берегах Эритрейскаго моря, от паразитов, которых арабы называют meden. Вы дурно делаете, перетолковывая его слова, и вредите как доброму поэту, взводя
— Толкуй больной с подлекарем!—сказал Панург. •— Он еретик, чёрт побери. Я утверждаю, что он сущий еретик, такой же еретик, как Клавелё 1), котораго следует сжечь, как добрые часики. Дуипа его пойдет ко всем чертям. Знаете ли куда? А прямо под судно Прозерпины, в ретирадное место в аду, в ближайшем соседстве с когтями Люцифера. Ага, негодяй!