Часть вторая. Глава XXXIX. в которой Трифальди продолжает рассказывать свою изумительную и достопамятную историю
Каждое слово, сказанное Санчо, доставляло столько же удовольствия герцогине, сколько досады Дон Кихоту, который велел - ему молчать, и тогда сеньора Долорида продолжила свой рассказ, говоря:
- Наконец, после долгих допросов и переговоров, видя, что инфанта настаивает на своем решении, не меняя и не отступая от первоначального своего показания, викарий решил дело в пользу дона Клавихо и отдал ему инфанту как законную его супругу, что причинило королеве, донье Магунсии, матери инфанты Антономасии, такое горе, что мы три дня спустя похоронили ее.
- Она, должно быть, умерла? - спросил Санчо.
- Без сомнения, - ответил Трифальдин, - так как в Кандае не хоронят живых, а только мертвых.
- Не раз уже, сеньор оруженосец,- ответил Санчо, - хоронили человека в обмороке, думая, что он мертвый; и, на мой взгляд, королеве Магунсии скорее следовало бы упасть в обморок, чем умереть, так как, сохранив жизнь, можно многое исправить, и не столь ужасен был проступок инфанты, чтобы принимать его так близко к сердцу. Если б еще эта сеньора вышла замуж за кого-нибудь из своих пажей или другого придворного служителя, как это делали многие, судя по тому, что я слышал, - беда была бы непоправимой; но что она вышла замуж за такого знатного и умного рыцаря, как нам его описали здесь, право, право, хотя это и была глупость, но не такая большая, как думают; потому что, по словам моего господина, - который здесь присутствует и не даст мне солгать, - подобно тому как из ученых делают епископов, так из рыцарей - и тем более если они странствующие рыцари - могут быть сделаны короли и императоры.
- Ты прав, Санчо, - подтвердил Дон Кихот, - потому что странствующий рыцарь, если у него окажется хоть на два вершка счастья, имеет полную возможность сделаться самым могущественным государем в мире. Но пусть сеньора Долорида продолжает свой рассказ, так как мне кажется, что ей осталось сообщить горькое в этой до сих пор сладкой истории.
- Действительно, осталось горькое, - ответила графиня, - и такое горькое, что по сравнению с ним чертово яблоко покажется сладким, а олеандр {Tuera (колоцинт) (Citrullus colocynthis) - род арбуза, известен также под названиями "горькая тыква", "горькоеяблоко", "горький огурец", "лоза Содома";adelfa (олеандр) (Nerium oleander) - род цветковых растений, листья которых ядовиты.} - вкусным. Итак, когда королева умерла, а не упала в обморок, мы ее похоронили; но только что успели ее засыпать землей и сказать ей последнее прости, как вдруг - quis talia fando, temperet a lacrymisi {Кто при этом рассказе сможет удержаться от слез? - Вергилий. Энеида, песнь 2-я.} - верхом на деревянном коне явился на могиле королевы великан Маламбруно, двоюродный брат Магунсии, который, сверх того что был жесток, был еще и волшебник. Пользуясь своим искусством, он, желая и отомстить за смерть двоюродной сестры своей Магунсии, и наказать как дерзость дона Клавихо, так и легкомыслие Антономасии, тут же, на могиле, очаровал их, превратив ее в бронзовую обезьяну, а его - в ужасного крокодила из неизвестного металла. И между ними стоит колонна, тоже из металла, с надписью на ней на сирийском языке, которая, переведенная на кандайский, а теперь и на испанский язык, заключает в себе следующее изречение: "Эти двое отважных влюбленных не получат обратно прежнего своего вида, до тех пор пока доблестный ламанчец не вступит со мной в поединок, так как судьба только для одного его великого мужества хранит это столь неслыханное приключение".
Совершив все сказанное, Маламбруно выхватил из ножен свой широкий и необычайно длинный палаш и, схватив меня за волосы, сделал вид, будто собрался перерезать мне горло и одним взмахом отрубить голову. Я страшно испугалась; голос застрял у меня в горле, я была донельзя поражена. Но тем не менее я подбодрилась, как могла, и дрожащим, чуть слышным голосом наговорила ему так много и таких вещей, которые заставили его отсрочить исполнение столь строгой кары. Наконец он распорядился, чтобы привели к нему всех дворцовых дуэний, тех самых, которые теперь перед вами, и, после того как он подчеркнул нам нашу вину, преувеличивая ее, и строго осудил образ мыслей дуэний, их злые хитрости, все их худшие проделки и на плечи всех взвалил мой проступок, он сказал, что не желает предавать нас смертной казни, а присуждает к другому, более длительному страданию, которое окажется для нас нескончаемой гражданской смертью. И в то самое мгновение, когда он произнес эти слова, мы почувствовали, как у нас на лице расширились поры и в них появилась боль, точно от укола иголками. Тотчас же мы руками прикоснулись к своим лицам, которые оказались такими, какими вы сейчас их увидите.
И немедленно Долорида и остальные дуэньи сняли вуали, закрывавшие их лица, обросшие бородами: некоторые - рыжими, другие - черными, а иные - седыми, при виде которых герцог и герцогиня были изумлены, Дон Кихот и Санчо поражены, и все присутствующие приведены в удивление.
Трифальди продолжала:
- Таким образом наказал нас коварный плут Маламбруно, покрыв белизну и нежность наших лиц этой жесткой щетиной. Уж лучше бы небу было угодно, чтобы он своим непомерным палашом отрубил нам прежде головы, чем омрачать блеск нашего лица этим безобразящим их руном; потому что, если хорошо вникнуть в дело, сеньоры мои (то, что я сейчас скажу, мне следовало бы говорить с глазами, обращенными в фонтаны, но мысль о нашем несчастии и моря слез, которые до настоящего времени лились из моих глаз, отняли у них влагу и сделали их сухими, как зрелые хлебные колосья, и поэтому я и говорю без слез), итак, скажу я, куда может пойти дуэнья с бородой? Какой отец или какая мать почувствует к ней жалость? Кто окажет ей помощь? И если и тогда даже, когда у нее гладкая кожа и она терзает себе лицо тысячей разных мазей и притираний, едва ей удается найти кого-нибудь, кому она понравилась бы,- что ей делать, когда она покажет лицо, обращенное в лес? О дуэньи и подруги мои, мы родились в несчастное мгновение и в недобрый час зачали нас наши родители!
И, говоря это, она упала, по всем признакам казалось, в обморок.