Часть первая. Глава XVIII. в которой передается о разговоре Санчо Пансы с его господином Дон Кихотом и о других приключениях, заслуживающих быть рассказанными

Санчо подъехал к своему господину столь изнеможенный и разбитый, что едва мог погонять своего осла. Когда Дон Кихот увидел его в таком состоянии, он сказал:

- Теперь я окончательно убедился, добрый мой Санчо, что этот замок, или постоялый двор, несомненно очарован, потому что те, которые так жестоко забавлялись над тобой, не могут быть не чем иным, как только привидениями и существами из другого мира. Это подтверждается еще и тем обстоятельством, что, когда я подъехал к ограде заднего двора и смотрел на ход печальной твоей трагедии, я лишился возможности не только взобраться на ограду, но даже не мог сойти с Росинанта, - ясно, что я был очарован. Иначе, клянусь тебе тем, что я есть, если б я только мог подняться на ограду или сойти с лошади, я отомстил бы за тебя так, что те негодяи и мошенники вечно бы помнили свою проделку; хотя, поступив таким образом, я нарушил бы рыцарский устав, не дозволяющий, как я уже не раз говорил тебе, рыцарям обнажать меч против лиц, не посвященных в рыцари, исключая лишь случая крайней и неотложной необходимости, для защиты своей жизни и личности.

- И я также отомстил бы за себя, если б мог, - сказал Санчо, - был бы или не был бы я посвящен в рыцари, - но я не мог; хотя мне думается, что те, которые забавлялись надо мной, не были привидениями и не были очарованы - как ваша милость говорит, - а были такими же людьми из плоти и крови, как вы и я, и у всех у них есть имена. Я слышал, как они называли друг друга, когда подбрасывали меня вверх: одного звали Педро Марти-нес, другого, - Тенорио Эрнандес, а хозяина двора звали Хуан Паломек Левша. Так что, если вы, сеньор, не могли влезть на ограду или сойти с лошади, причиной тому было что-либо другое, а не волшебство; из всего этого я вывожу лишь одно: приключения, которые мы отправляемся отыскивать, в конце концов приведут нас к таким несчастиям, что мы не будем знать, которая у нас правая нога. Было бы лучше и умнее, по моему бедному разумению, вернуться нам к себе, в село, теперь, когда настала жатва, и заняться хозяйством, бросив скитаться по долам и горам и попадать, как говорится, из огня в полымя.

- Как ты плохо понимаешь рыцарские дела, Санчо, - ответил Дон Кихот. - Молчи, и имей терпение, потому что настанет день, когда ты воочию убедишься, какая почетная вещь - нести это звание. Если же нет, - скажи: может ли на свете быть большее удовольствие, или какое наслаждение может сравниться с победой в битве и торжеством над своим врагом? Никакое, без всякого сомнения!

- Должно быть, это так и есть,- ответил Санчо, - хотя я этого не знаю; знаю только, что с тех пор, как мы с вами стали странствующими рыцарями, или, вернее, как ваша милость им стала (потому что я не могу причислить себя к столь почетному званию), мы никогда еще не выиграли ни одной битвы, - разве только битву с бискайцем, и даже из нее ваша милость вышла, лишившись пол-уха и полшлема. А после того и до сих пор на нас сыпались одни лишь побои палкой и палкой, удары кулаками и кулаками; я же, сверх того, вынес и подбрасывание на одеяле, а проделали это надо мной люди очарованные, которым я не могу отомстить, чтобы хоть отведать, насколько велико наслаждение торжествовать над своим врагом, как говорит ваша милость.

- В этом-то и заключается мое огорчение, а также, должно быть, и твое, Санчо, - ответил Дон Кихот. - Но отныне постараюсь добыть себе меч, настолько искусно выкованный, что против того, кто его носит, окажутся бессильны какие бы то ни было чары. Может даже случиться, что счастье наделит меня мечом, принадлежавшим Амадису, - когда он назывался Рыцарем Пылающего Меча,- это был один из лучших мечей во всем мире, которыми обладал какой-либо рыцарь; так как, сверх указанного свойства, он еще резал как бритва, и не было таких доспехов - как бы они ни были крепки и очарованы, - которые могли бы устоять перед ним.

- Такое мое счастье, - сказал Санчо, - что, даже если б это и случилось и вашей милости удалось бы найти подобный меч, он служил бы и пошел бы на пользу - как и бальзам - одним только рыцарям, а оруженосцы пускай себе хлебают горе.

- Не опасайся этого, Санчо, - сказал Дон Кихот, - небо пошлет тебе нечто получше.

Разговаривая таким образом, Дон Кихот и его оруженосец продолжали свой путь, как вдруг первый из них увидел, что по дороге, по которой они ехали, им навстречу поднялось большое, густое облака пыли. Заметив его, Дон Кихот обернулся к Санчо и сказал:

- Настал день, о Санчо, когда выяснится, какое счастье хранила для меня судьба. Настал день, говорю я, когда,- как и во всякий другой - выкажется могущество моей руки и я совершу подвиги, имеющие быть вписанными в книгу славы в назидание грядущим векам. Видишь ли, Санчо, облако пыли, которое вот там подымается? Знай же, что всю эту муть производит громадное войско, составленное из разных и бесчисленных народностей, которое направляется сюда.

- Но в таком случае их должно быть целых два, - сказал Санчо, - потому что и с противоположной стороны подымается точно такое же облако пыли.

Дон Кихот обернулся и увидел, что действительно так и было; необычайно обрадовавшись, он вообразил, что наверное два войска идут друг на друга, готовые сойтись и вступить в бой здесь, среди этой обширной равнины; так как во всякое время его фантазия была переполнена битвами, очарованиями, приключениями, сумасбродствами, любовными похождениями и вызовами на поединки, о которых рассказывается в рыцарских книгах, и все, что он говорил, думал или делал, клонилось к подобным вещам. А облако пыли, которое он увидел, было поднято двумя большими стадами овец и баранов, подвигавшихся по той же дороге с двух противоположных сторон; вследствие густой пыли их нельзя было разглядеть, пока они не приблизились. Между тем Дон Кихот так горячо утверждал, что это два войска, что наконец Санчо поверил ему и спросил:

- Сеньор, что же нам делать теперь?

- Что делать? - сказал Дон Кихот,- Оказывать покровительство и помощь слабым и нуждающимся! Ты должен знать, Санчо, что во главе армии, идущей нам навстречу, стоит и ею предводительствует великий император Алифанфарон, владетель обширного острова Трапобана {Нынешний Цейлон.}; другим же войском, идущим позади нас, предводительствует его враг, король гарамантов {Народ, обитавший во Внутренней Африке, о котором дважды упоминает Вергилий.}, Пентаполин с Засученным Рукавом, которому дали такое прозвище потому, что в сражениях он всегда обнажает правую руку

- Из-за чего же враждуют друг с другом эти два сеньора? - спросил Санчо.

- Из-за того,- ответил Дон Кихот,- что Алифанфарон - завзятый язычник и влюблен в дочь Пентаполина, необычайную красавицу и очень милую девушку, но она христианка, и отец ее не желает выдавать ее замуж за короля-язычника, пока тот не даст обещания отказаться от веры лжепророка Магомета и принять христианство.

- Клянусь моей бородой, - воскликнул Санчо, - Пентаполин вполне прав, и я готов помогать ему изо всех моих сил.

- Делая это, ты исполнишь свой долг, Санчо, - сказал Дон Кихот, - потому что для участия в такого рода битвах не требуется быть посвященным в рыцари.

- Это я хорошо понимаю, - ответил Санчо, - но куда же нам деть осла, чтобы быть уверенными найти его, когда кончится драка? Потому что, я думаю, до сих пор еще не вошло в обычай вступать в бой верхом на таком животном.

- Совершенно верно, - сказал Дон Кихот, - единственное, что ты можешь сделать, - это предоставить его на собственный произвол, погибнет он или нет, все равно, так как после победы у нас окажется столько лошадей, что даже и Росинанту грозит опасность быть обмененным на другого коня. Но теперь слушай меня внимательно и смотри сюда, я хочу описать тебе самых выдающихся рыцарей в обоих войсках; а чтобы ты их лучше видел и рассмотрел, поднимайся на этот вот холмик, оттуда можно окинуть взглядом оба войска.

Они так и сделали и взобрались на холм, с которого можно было бы хорошо различить оба стада, превратившиеся у Дон Кихота в войска, если бы облако пыли, поднятое ими, не мешало и не слепило им глаза. Но тем не менее, видя в своем воображении то, чего нельзя было видеть и чего и не было, Дон Кихот заговорил, возвысив голос:

- Этот рыцарь, которого ты там видишь в желтых доспехах, с изображением на щите коронованного льва, лежащего у ног молодой девушки, - доблестный Лауркалко, владетель Пуэнта де Плата {Серебряного моста.}; тот вот другой, в доспехах с золотыми цветами, у которого на щите три серебряные короны на лазурном поле, это грозный Микоколембо, великий герцог Киросиа. А тот, что стоит по правую его руку, телосложением великан, неустрашимый Брандабарбаран де Боличе, повелитель трех Аравии; вместо лат на нем змеиная кожа, а вместо щита - дверь, которая, по преданию, была одной из дверей храма, разрушенного Самсоном, когда он, умирая, отомстил своим врагам.

Но обрати глаза в другую сторону - и ты увидишь впереди и во главе второго войска никем не побежденного и всегда побеждающего Тимонела де Каркахона, принца Новой Бискайи; он вооружен доспехами из четырех цветов: голубого, зеленого, белого и светло-желтого, а на щите у него золотая кошка в буром поле с надписью "Миай", а это - начальный слог имени его дамы, как говорят, несравненной Миаулины, дочери герцога Алфеньикена дель Алгарбе. А этот вот, который тяжестью своей давит и обременяет могучего боевого коня, в доспехах белых как снег и с белым щитом без девиза,- новопосвященный рыцарь, по происхождению француз, зовут его Пьерес Папин, и он владетель Утрикских баронств. Тот, подальше, в лазурных доспехах, вонзающий в бока легкой и полосатой зебре свои железные шпоры, - мужественный герцог Нербии Эспартофилардо дель Боске; на щите у него, в виде девиза, куст спаржи с надписью на кастильском языке: - "Rastreamisuerte" {Исследуй мою судьбу.}.

И таким образом Дон Кихот продолжал называть еще многих рыцарей того и другого войска, как он представлял их себе, и всех их наделил оружием, красками, эмблемами и девизами, увлеченный вдохновением столь неслыханного своего помешательства и не останавливаясь, он продолжал, говоря:

- Вот это войско впереди нас составлено из лиц различных национальностей: здесь те, что пьют сладкие воды знаменитого Ханто; горцы, попирающие Массилийские поля; те, которые просеивают прекраснейшее, тонкое золото счастливой Аравии; те, которые наслаждаются знаменитыми и прохладными берегами прозрачного Термодонте; те, что многими и различными способами пользуются золотоносным Пактолем; нумидийцы, на обещания которых нельзя положиться; персы, славящиеся своими луками и стрелами; парфяне, мидяне, которые сражаются, убегая; арабы с их кочевыми шатрами, скифы, столь же жестокие, как и белокожие эфиопы с проколотыми губами; и бесконечное множество других народов, черты которых мне знакомы, и я их вижу, хотя не могу вспомнить их имен. В том другом войске виднеются те, что пьют хрустальные струи осененного оливковыми деревьями Бетиса; те, которые освежают и омывают себе лицо влагою всегда обильного и золотоносного Тахо; те, которые наслаждаются целебными водами божественного Хениля; те, которые попирают Тартесийские равнины, изобилующие пастбищами; те, которые веселятся на елисейских лугах Хереса; богатые ламанчцы с венками из спелых колосьев на головах закованные в железо, последние отпрыски древних готов; те, которые купаются в Писуерге, прославленной мягкостью струй; те, которые пасут стада на обширных пажитях излучистой Гадианы, славящейся своим таинственным течением; те, что дрожат от холода на лесистых вершинах Пиренеев или среди белых снежных хлопьев на высоких Апеннинах, - словом, здесь собраны все народы, населяющие Европу и входящие в ее состав.

Помоги нам боже, сколько местностей перечислил он, сколько назвал народов, наделяя каждый из них с удивительной быстротой принадлежавшими им свойствами, совершенно поглощенный и весь пропитанный тем, что он прочел в своих лживых книгах.

Санчо Панса молча прислушивался к словам Дон Кихота и время от времени поворачивал голову, чтобы посмотреть, не увидит ли он тех рыцарей или великанов, которых его господин называл, и, так как он никого не открыл, он сказал:

- Сеньор, черт их побери, но из всех, сколько ни перечисляла их ваша милость, ни один человек, ни великан, ни рыцарь не показываются; по крайней мере, я их не вижу; быть может, все это такое же волшебство, как и вчерашние привидения.

- Как можешь ты это говорить, - ответил Дон Кихот, - разве ты не слышишь ржания коней, боя барабанов и звуков труб?

- Не слышу ничего, - ответил Санчо, - кроме сильного блеяния баранов и овец.

Так оно и было на самом деле, потому что оба стада уже подошли к ним довольно близко.

- Страх, который ты чувствуешь,- сказал Дон Кихот, - мешает тебе, Санчо, правильно видеть и слышать; одно из действий страха - именно поражать наши чувства, вследствие чего предметы кажутся нам иными, чем они есть на самом деле. И если ты так сильно боишься, отойди подальше и оставь меня одного, потому что и один я сумею склонить победу на ту сторону, к которой я присоединюсь.

Говоря это, Дон Кихот пришпорил Росинанта и, держа копье наперевес, с быстротой молнии спустился с холма. Санчо крикнул ему вслед:

- Ваша милость Дон Кихот, вернитесь, клянусь вам Богом, это бараны и овцы, на которых вы хотите напасть! Вернитесь!.. Несчастливый отец, породивший меня!.. Что это за сумасшествие! Посмотрите, тут нет ни великанов, ни рыцарей, нет ни доспехов, ни кошек, ни четырехпольных, ни цельных щитов, ни лазурного, ни чертова железного шлема... Что это он делает?.. Боже, помилуй меня грешного!..

Но крик Санчо не заставил вернуться Дон Кихота, напротив, он скакал вперед, громко говоря:

- Эй вы, рыцари, которые служите и сражаетесь под знаменами храброго императора Пентаполина с Засученным Рукавом, - следуйте за мной, и вы увидите, как легко я добуду ему отмщение над врагом его Алифанфароном де ла Трапобана.

С этими словами он въехал в самую середину стада овец и с таким мужеством и отвагой стал прокалывать их копьем, словно он в самом деле расправлялся со смертельными своими врагами. Пастухи и подпаски, бывшие со стадами, кричали ему, чтобы он этого не делал, но, увидав, что ничего не помогает, они отвязали с пояса свои пращи и стали приветствовать его уши камнями величиною с кулак. Дон Кихот, не обращая внимания на камни, скакал то туда, то сюда и кричал:

- Где ты, надменный Алифанфарон?.. Выходи на бой, так как против тебя выступает лишь один рыцарь, который желает в поединке испытать твои силы и лишить тебя жизни в наказание за твою вину против мужественного Пентаполина Гараманта.

В эту минуту большой речной кремень, ударившись в бок Дон Кихоту, вдавил ему внутрь два ребра. Видя себя в столь плохом состоянии, он, наверное, подумал, что убит или опасно ранен, и, вспомнив о своем бальзаме, вынул сосудец, поднес его ко рту и стал вливать жидкость себе в желудок. Но, прежде чем он успел выпить столько, сколько ему казалось нужным, свистнула вторая кремневая миндалина и так ловко ударила его по руке и по сосудцу, что этот последний разбился на куски, а попутно выхватила у него изо рта три или четыре передних и коренных зуба и сильно ушибла два пальца на руке. Как первый, так и второй удар оказались столь меткими, что бедный рыцарь потерял равновесие и свалился с лошади. Пастухи подбежали к нему и, подумав, что они его убили, с величайшей поспешностью собрали свои стада, взвалили на плечи мертвых овец, которых оказалось более семи, и удалились, не желая исследовать ничего другого.

Все это время Санчо стоял на холме, глядел на безумные выходки своего господина и рвал себе бороду, проклиная день и час, когда злой рок свел его с Дон Кихотом. Когда же он увидел, что рыцарь лежит на земле, а пастухи ушли, Санчо спустился с холма, приблизился к Дон Кихоту и, найдя его в крайне плохом состоянии, хотя он еще был в памяти, сказал ему:

- Не говорил ли я вам, сеньор Дон Кихот, чтобы вы вернулись, так как те, на которых вы собирались напасть, не войска, а стада баранов?

- Вот как этот плут волшебник, враг мой, умеет изменять и извращать вещи, - сказал Дон Кихот. - Знай, Санчо, что таким, как он, легко заставить нас видеть все, что они пожелают, и злобный чародей, преследующий меня, завидуя славе, которою мне предстояло покрыться в этой битве, - превратил полки врагов в стада баранов. Если же ты мне не веришь, Санчо, сделай одну вещь, умоляю тебя, чтобы убедиться, что ты заблуждаешься, а я прав. Садись на своего осла, поезжай тихонько за ними, и ты увидишь, как удалившись отсюда на небольшое расстояние, все снова примут первоначальный свой вид и из баранов превратятся опять в настоящих и подлинных людей, таких, каких я тебе описывал. Впрочем, повремени еще ехать, потому что мне нужна твоя помощь и услуга. Подойди поближе ко мне и посмотри, сколько недостает у меня передних и коренных зубов: мне кажется, что во рту у меня не осталось ни одного зуба.

Санчо наклонился так близко к рыцарю, что глаза его чуть ли не влезли ему в рот. В это время бальзам произвел как раз свое действие в желудке Дон Кихота, и в ту самую минуту, когда Санчо осматривал ему рот, рыцарь изверг из себя стремительнее, чем выстрел из мушкета, все, что у него было внутри, и обдал этим бороду сострадательного оруженосца.

- Пресвятая Дева Мария! - воскликнул Санчо, - что такое случилось со мной? Без сомнения, этот грешник ранен насмерть, так как его рвет кровью.

Но, вглядевшись ближе, Санчо по цвету, запаху и вкусу убедился, что это не кровь, а бальзам, который, как он видел, Дон Кихот пил из сосудца, и его охватила такая тошнота, что и у него перевернуло желудок и все, что там было, вырвало на Дон Кихота, так что теперь оба они сверкали, будто украшенные жемчугом. Санчо побежал к ослу, чтобы достать из дорожных сумок что-нибудь, чем вытереться и перевязать раны своему господину, но, не найдя сумок, чуть не сошел с ума; он опять стал себя проклинать и в душе своей решил бросить господина и вернуться домой, хотя бы он и потерял жалованье за свою службу и надежды на губернаторство на обещанном ему острове.

Между тем Дон Кихот встал и, придерживая левой рукой рот, чтобы не выпали у него и остальные зубы, правой взял за узду Росинанта, который, стоя рядом со своим господином, не двинулся от него ни на шаг (до того он был верен и предан ему), и пошел туда, где оруженосец его стоял, прислонившись грудью к своему ослу и подперев рукою щеку, как человек, погруженный в глубокую задумчивость. Увидав его в такой позе и столь грустного, Дон Кихот сказал ему:

- Знай, Санчо, - нет человека, который стоил бы больше другого, если он не сделал больше его; все эти бури, разражающиеся над нами, предвещают, что погода скоро прояснится и дела наши примут хороший оборот; потому что невозможно, чтобы зло или добро длилось бы очень долго, и из этого следует, что, если зло продолжалось долго, добро уже близко; так что ты не должен сокрушаться о несчастиях, приключившихся со мной, - ведь, они не коснулись тебя.

- Как не коснулись меня, - ответил Санчо, - быть может, тот, которого вчера бросали вверх на одеяле, был кто другой, а не сын моего отца?.. И сумки, пропавшие у меня сегодня со всем моим добром, принадлежали, быть может, кому другому, а не мне?..

- Как, Санчо, у тебя пропали сумки? - спросил Дон Кихот.

- Да, пропали, - ответил Санчо.

- Значит, сегодня нам нечего будет есть, - сказал Дон Кихот.

- Нечего было бы, - ответил Санчо, - если б на этих лугах не росли травы, которые вам, как вы говорили, хорошо известны и которыми несчастные странствующие рыцари, подобные вашей милости, имеют обыкновение заменять недостаток пищи.

- Тем не менее, - ответил Дон Кихот, - я охотнее предпочел бы теперь кусок белого или же простого деревенского хлеба и пару голов копченых сельдей всем травам, описанным Диоскоридом, хотя бы и с иллюстрациями доктора Лагуна {Андрес Лагуна - доктор императора Карла V, перевел с греческого Диоскорида, с комментариями и иллюстрациями.}. Однако садись на своего осла, Санчо Добрый, и следуй за мной, так как Бог, который печется обо всех, не оставит и нас, особенно потому, что странствуя, как мы это делаем, мы тем самым служим Ему; ведь Он не забывает ни комаров в воздухе, ни червей в земле, ни головастиков в воде и так милостив, что велит солнцу своему восходить над добрыми и злыми и орошает дождем праведных и неправедных.

- Вашей милости пристало бы больше быть проповедником, чем странствующим рыцарем, - сказал Санчо.

- Странствующие рыцари знают все и должны все знать, Санчо, - ответил Дон Кихот, - так как в прошлые века встречались рыцари, которые были столь же способны произнести проповедь или сказать речь среди чистого поля, как будто они получили ученую степень в Парижском университете, и из этого следует, что никогда копье не притупляет пера, ни перо - копья.

- Что ж, пусть будет так, как говорит ваша милость, - ответил Санчо, - а теперь уедем отсюда и постараемся найти себе ночлег, только дай бог, чтобы мы нашли его там, где не будет ни подбрасывания вверх на одеяле, ни подбрасыва-телей, ни привидений, ни очарованных мавров, потому что, если они окажутся, тогда пусть черт все поберет с собой.

- Попроси о том Бога, сын мой,- сказал Дон Кихот, - и веди меня, куда хочешь, так как на этот раз я предоставляю выбор ночлега тебе, но дай-ка сюда руку и ощупай пальцем, сколько у меня недостает зубов на правой верхней челюсти, потому что там я чувствую боль.

Санчо всунул ему в рот пальцы и, ощупав десну, сказал:

- Сколько коренных зубов было раньше вот с этой стороны у вашей милости?

- Четыре, - ответил Дон Кихот,- не считая зуба мудрости, и все были совершенно целы и невредимы.

- Подумайте-ка хорошенько, так ли вы говорите, милость ваша, - сказал Санчо.

- Говорю тебе, что четыре, если не пять, - ответил Дон Кихот, - потому что во всю жизнь у меня не вырвали ни одного зуба, ни переднего, ни коренного, и ни один не выпал и не разрушился от гниения или простуды.

- Ну, на этой стороне внизу, - сказал Санчо, - у вашей милости всего лишь два с половиной коренных зуба, а там, наверху, нет ни ползуба и ничего, потому что все гладко, как ладонь руки.

- Несчастный я! - воскликнул Дон Кихот, услышав печальное известие, сообщенное его оруженосцем. Я скорей желал бы, чтоб у меня отрубили руку, но только не ту, которой держат меч; так как ты должен знать, Санчо, что рот без коренных зубов все равно что мельница без жерновов и надо ценить зуб куда выше, чем алмаз. Но всем таким случайностям подвержены мы, те, что исповедуют суровые правила рыцарства. Садись на своего осла, друг, и поезжай впереди, а я буду следовать за тобой, какую бы дорогу ни выбрал ты.

Санчо так и сделал и направился туда, где он надеялся найти ночлег, не покидая, однако, большой дороги, ясно обозначенной здесь. В то время как они медленно подвигались вперед, потому что боль в челюстях не давала Дон Кихоту покоя и не позволяла быстро ехать, Санчо пожелал развлечь и занять его и, между прочим, рассказал ему то, о чем будет сообщено в следующей главе.