Часть вторая. Глава XLVIII. О том, что произошло у Дон Кихота с доньей Родригес, дуэньей герцогини, а также и о других событиях, заслуживающих быть записанными и увековеченными

Чрезвычаино огорчен и раздосадован был тяжко раненный Дон Кихот с забинтованным лицом, отмеченным не рукой Божьей, а когтями кошки,- злоключения, присущие странствующему рыцарству. Шесть дней провел он, никому не показываясь. За это время однажды ночью, когда он лежал с открытыми глазами и бодрствовал, размышляя о своих несчастьях и о преследованиях Алтисидоры, он услышал, что дверь его комнаты открывают ключом, и тотчас же вообразил себе, что влюбленная девушка пришла брать приступом его целомудрие и принудить его изменить верности, которую он обязан был хранить к своей даме Дульсинее Тобосской.

- Нет, - сказал он, поверив в действительность собственной фантазии (и сказал так громко, что его могли слышать), - величайшей красавице в мире не удастся побудить меня перестать боготворить ту, образ которой врезан и запечатлен в середине сердца моего и в самых сокровенных моих недрах, будь ты, сеньора моя, превращена в пропахшую луком {Cebolluda - может означать и "пропахшая луком", и "круглая, как лук".} крестьянку, или в нимфу золотого Тахо, ткущую из скрученного золота и шелка ткани, и пусть Мерлин или Монтесинос держат тебя, где хотят, так как, где бы ты ни была, ты - моя, и где бы я ни был, я всегда был и буду твоим.

В ту самую минуту, когда он договорил эти слова, отворилась дверь. Он встал на постели во весь свой рост, с ног до головы окутанный в одеяло из желтого атласа; на голове у него был большой ночной колпак {Galocha - старинного фасона колпак, плотно прилегающий к голове.}, лицо и усы забинтованы: лицо - из-за кошачьих царапин, усы - чтобы они не растрепались и не обвисли; и в этом наряде он казался самым странным привидением, которое только можно было вообразить себе. Устремив глаза на дверь и ожидая, что войдет побежденная им и опечаленная Алтисидора, он увидел, что вошла почтеннейшая дуэнья с белой ниспадающей складками вуалью, такой длинной, что она покрывала и укутывала ее с ног до головы. В левой руке дуэнья держала зажженную свечу, сгоревшую до половины, а правой рукой прикрывала от света свои глаза, и без того защищенные очень большими очками. Шла она тихонько, осторожно передвигая ноги. Дон Кихот наблюдал за нею со своей сторожевой вышки, и, когда он увидел ее одежду и заметил ее безмолвие, он подумал, что какая-нибудь ведьма или колдунья идет в этом наряде совершить над ним какое-нибудь злое дело, и он принялся поспешно творить крестное знамение. Видение приближалось, а когда оно дошло до середины комнаты, оно подняло глаза и заметило, как торопливо крестится Дон Кихот; и если рыцарь испугался, видя эту фигуру, то фигура пришла в ужас, увидав его, так что, едва она взглянула на него, такого длинного, желтого, окутанного одеялом, всего в бинтах, обезображивающих его, она громко вскрикнула, говоря:

- Иисусе, что это я вижу! - и от испуга выронила из рук свечу. Очутившись в темноте, она повернулась, чтобы уходить, но от страха запуталась в юбках и грохнулась на пол.

Испуганный Дон Кихот сказал тогда:

- Заклинаю тебя, привидение, или кто бы то ни было, откройся мне, кто ты и что тебе от меня нужно. Если ты томящаяся душа, скажи, и я сделаю для тебя все, что будет в моей власти, так как я христианин-католик и охотно делаю всем добро. С этой целью и вступил я в орден странствующих рыцарей, к которым принадлежу и обязанность которого делать добро распространяется также и на души, находящиеся в чистилище.

Растерявшаяся дуэнья, услыхав, что ее заклинают, по собственному страху догадалась о страхе Дон Кихота и ответила тихим и печальным голосом:

- Сеньор Дон Кихот (если только милость ваша - Дон Кихот), я не призрак, не привидение и не душа из чистилища, как, должно быть, думает милость ваша; я донья Родригес, почетная дуэнья сеньоры герцогини, и пришла к вам с одной из тех нужд, в которых ваша милость обыкновенно оказывает помощь.

- Скажите мне, сеньора донья Родригес, - спросил Дон Кихот, - быть может, милость ваша пришла ко мне для какого-нибудь сводничества? Потому что заявляю вам, что я ни на что подобное не гожусь благодаря несравненной красоте моей сеньоры Дульсинеи Тобосской. Словом, говорю вам, сеньора донья Родригес, если милость ваша отложит и оставит всякие любовные поручения, можете пойти зажечь свою свечу, и, когда вы вернетесь, мы поговорим с вами обо всем, что вам угодно и что доставит вам удовольствие, исключая, как я уже сказал, всяких нежных подзадориваний {Incitative melindre - букв. melindre, означает нечто вроде оладий с медом.}.

- Чтобы я, сеньор мой, взяла какое-либо подобное поручение! - ответила дуэнья. - Плохо меня знает милость ваша. Да и годы мои еще не столь пожилые, чтобы я занималась такими ребячествами, потому что, слава богу, душа у меня еще держится в теле, и передние и коренные зубы целы во рту, за исключением очень немногих, которых я лишилась из-за флюсов, столь обычных в этой Арагонии. Но подождите меня немного, милость ваша; я пойду зажгу свечу и вернусь рассказать о моих огорчениях вам, избавителю от всех бед в мире.

И, не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты, где Дон Кихот остался ждать ее, спокойный и задумчивый. Но тотчас же ему пришли на ум тысячи мыслей по поводу этого нового приключения, и ему показалось, что он плохо сделал и еще хуже рассудил, подвергаясь опасности нарушить обет, данный им своей даме, и он сказал себе: "Кто знает, не задумал ли столь коварный и хитрый дьявол обмануть меня с дуэньей, так как он не мог этого сделать с императрицами, королевами, герцогинями, маркизами и графинями? Потому что много раз и от многих умных людей я слышал, что, если он может, он скорее подсунет вам плосконосую, чем с греческим носом {Намек на поговорку: "Si la podemos dar roma, no la damos aguilena" ("Если можем дать ее с плоским носом, не дадим с греческим носом"); причем гота - "с плоским носом", - т. е. некрасивая женщина, считалась в народе более опасной для мужской добродетели, чем красивая.}. И, кто знает, не пробудят ли во мне это уединение, этот подвернувшийся случай и эта тишина желаний, которые спят во мне, и не заставят ли они меня на склоне лет пасть там, где я никогда не спотыкался? В подобных случаях лучше отступить, чем ждать сражения. Но, должно быть, я не в здравом уме, если думаю и говорю такие нелепости, потому что мыслимо разве, чтобы дуэнья в белом головном уборе, тучная и с очками на глазах, могла бы вызвать или возбудить какие-либо сладострастные желания хотя бы даже в самом развращенном сердце в мире? Да разве найдется на всем свете дуэнья, у которой было бы здоровое тело? Найдется ли на земном шаре дуэнья, которая не была бы навязчива, дерзка и жеманна? Итак, прочь ватага дуэний, бесполезных для какого бы то ни было человеческого удовольствия! О, как хорошо поступала та сеньора, о которой рассказывают, что у нее при входе в ее приемную красовались две деревянные фигуры дуэний с очками на глазах и перед ними - швейные подушечки, будто они сидят и работают, и эти статуи служили столь же хорошо для сохранения приличия в ее комнатах, как и настоящие дуэньи".

Говоря это, Дон Кихот встал с постели, намереваясь запереть дверь и не впускать донью Родригес. Но, как раз когда он собрался запереть дверь, сеньора Родригес уже возвратилась, держа в руке зажженную свечу из белого воска, и увидав вблизи Дон Кихота, укутанного в одеяло, с повязкой на лице и в ночном колпаке, или ермолке, на голове, она опять испугалась и, отступив шага на два, сказала:

- В безопасности ли я, сеньор Дон Кихот, так как не считаю весьма благородным признаком, что ваша милость встала с постели?

- То же самое и мне следовало бы спросить вас, сеньора, - ответил Дон Кихот. - Итак, я спрашиваю: в безопасности ли я от нападения и насилия?

- От кого или против кого требуете вы этой безопасности для себя? - сказала дуэнья.

- Требую я ее от вас и против вас,- ответил Дон Кихот, - потому что ни я не из мрамора, ни вы не из бронзы, и теперь не десять часов утра, а полночь и даже, я думаю, несколько больше, и находимся мы с вами в комнате, более уединенной и замкнутой, чем, должно быть, была пещера, где коварный и отважный Эней насладился прекрасной и сострадательной Дидоной. Но дайте мне, сеньора, вашу руку, потому что я не желаю другого большего удостоверения, чем собственное мое воздержание и целомудрие, и то, которое представляет мне столь почтенный головной ваш убор.

Говоря это, он поцеловал правую свою руку и взял ее руку, которую она подала ему, проделав ту же церемонию. Тут Сид Амет вставляет в скобках замечание и говорит, что он клянется именем Магомета, что отдал бы лучшую из двух имеющихся у него мантий {Almalafas - мавританский плащ, покрывающий все тело, вроде теперешних бурнусов.} за то, чтобы видеть, как эти двое, взявшись за руки, прошли вместе от дверей к кровати.

Наконец Дон Кихот лег на свою постель, а сеньора Родригес села на стул, несколько поодаль от него, не снимая своих очков и не выпуская из рук свечи. Дон Кихот свернулся под одеялом и закутался в него так плотно, что только лицо осталось открытым. После того как они оба успокоились, первый прервал молчание Дон Кихот, который сказал:

- Теперь вы, милость ваша сеньора донья Родригес, можете изложить мне и излить передо мной все, чем наполнено огорченное ваше сердце и чем озабочен ваш ум, так как я выслушаю вас целомудренными ушами и помогу вам милосердными делами.

- Верю этому, - сказала дуэнья, - потому что от приятной и изящной наружности вашей милости нельзя было ждать ничего иного, как только лишь такого христианского ответа. Дело в том, сеньор Дон Кихот, что, хотя милость ваша и видит меня сидящей здесь на этом стуле и находящейся в самом сердце Арагонии, в одежде увядающей и беспомощной дуэньи, я родом из горной местности Овиедо и происхожу из семьи, которая находится в родстве с самыми знаменитыми семьями той местности. Однако несчастливая судьба моя и беззаботность моих родителей, которая привела их к раннему разорению - не знаю, как и почему,- были причиной того, что я должна была уехать ко двору в Мадрид, и здесь родители мои, в миролюбивых видах и чтобы уберечь от еще худших несчастий, устроили меня в качестве горничной у одной знатной сеньоры. Я должна сказать вам, милость ваша, что в изготовлении тонкой бахромы и в шитье белья никто не мог во всю мою жизнь превзойти меня. Родители мои оставили меня в услужении и вернулись к себе на родину, а несколько лет спустя они, должно быть, отправились на небо, так как они всегда были добрыми католиками-христианами. Я осталась сиротой, довольствуясь скудным жалованьем и незначительными подарками, которые обыкновенно делают горничным во дворцах. Около этого времени влюбился в меня - к чему я не подала ему ни малейшего повода - один из оруженосцев, человек уже пожилой, с бородой и представительной наружностью, а сверх всего такой же идальго, как и король, потому что он был горец {Всякий уроженец Астурийских гор в знак того, что Астурия - родина Пеляйо и колыбель испанской монархии и государства, считает себя идальго и не ниже короля. Отсюда и произошло присловье: "En siendo montaneses todos somos hidalgos" ("Будучи горцами, мы все идальго").}. Мы не умели вести наши любовные дела так скрытно, чтобы они не дошли до сведения моей сеньоры, которая во избежание всяких сплетен поженила нас с разрешения и одобрения святой матери римско-католической церкви. От этого брака у нас родилась дочь, чтобы отнять у меня всякое счастие - если когда-либо оно у меня было, - не потому, что я умерла от родов, которыми я разрешилась своевременно и благополучно, а потому, что вскоре после рождения нашей дочери умер муж мой от приключившегося с ним испуга, и, будь у меня время рассказать об этом вашей милости, я знаю, что вы очень удивились бы.

Тут дуэнья начала горько плакать и сказала:

- Простите мне, ваша милость сеньор Дон Кихот, но я не в силах сдержаться, потому что всякий раз, что я вспоминаю моего несчастливца, слезы текут у меня из глаз. Помоги мне боже, с какой гордостью возил он мою сеньору позади себя на крупе могучего мула, черного как смоль, так как в то время еще не были в употреблении ни кареты, ни носилки, которые, как говорят, теперь в ходу, а сеньоры ездили на мулах, сидя сзади своих оруженосцев. Но одного не могу не рассказать вам, чтобы вы убедились в благовоспитанности и обходительности моего доброго мужа. При въезде в улицу Сан-Яго в Мадриде - а эта улица несколько узкая - случилось, что как раз навстречу им шел столичный алькальд с двумя альгасилями впереди него; итак, лишь только мой добрый оруженосец увидел его, он повернул мула, готовясь сопровождать алькальда. Сеньора моя, сидевшая на крупе, сказала ему тихо: "Что вы делаете, несчастный, - не видите вы разве, что я здесь". Из вежливости алькальд попридержал свою лошадь и сказал: "Поезжайте своей дорогой, сеньор, так как мне следовало бы сопровождать сеньору донью Касильду" (это было имя моей госпожи). Тем не менее муж мой, держа шапку в руках, настаивал на том, чтобы ему сопровождать алькальда. Увидав это, сеньора, исполнившись гневом и досадой, вытащила большую булавку, или, я думаю, это было шило, и воткнула ему его в чресла, так что мой муж громко вскрикнул и до того скорчился всем телом, что вместе с госпожой своей упал на землю. Двое из ее лакеев подбежали, чтобы поднять ее, и то же сделал и алькальд с альгасилями. Ворота Гвадалахара {La Puerta de Guadalajara было знаменитым местом в старом Мадриде; центр сплетен, буйств, место сборища праздношатающих, нищих и т. д., вроде того как теперь в Мадриде Puerta del Sol.} всполошились, я хочу сказать, вся бывшая там праздная толпа. Госпожа моя ушла пешком, а мой муж отправился в цирюльню, говоря, что у него насквозь проткнуты все внутренности. Слух об учтивости моего мужа наделал столько шуму, что мальчишки бегали за ним по улицам, и из-за этого, а также и потому, что он был немного близорук, госпожа моя отказала ему от места. Это огорчение, не сомневаюсь в том, было причиной его смерти.

Я осталась беспомощной вдовой, имея на руках дочь, красота которой росла, как пена морская. Наконец, оттого, что я пользовалась славой искусной белошвейки, моя госпожа герцогиня, недавно лишь перед тем вышедшая замуж за моего господина герцога, пожелала взять меня с собой в королевство Арагонию, а также и дочь мою. Здесь, пока дни шли и проходили, росла моя дочь и вместе с ней росло все изящество мира. Она поет, как жаворонок, танцует, как мысль, пляшет, как безумно веселящаяся, читает и пишет, как школьный учитель, и считает, как скряга. О чистоте ее я ничего не скажу, потому что текучая вода не чище ее; теперь ей, должно быть, если я не ошибаюсь, шестнадцать лет пять месяцев и три дня, одним, быть может, больше или меньше. Словом, в эту-то мою девочку влюбился сын богатейшего земледельца, который живет в одном из сел моего господина герцога, очень недалеко отсюда. Не знаю, право, как и каким образом, но они сошлись, и, дав ей обещание жениться, он соблазнил ее, а теперь отказывается сдержать свое обещание. И хотя герцог, господин мой, знает это, потому что я не раз, а несколько раз жаловалась ему и просила его приказать тому земледельцу жениться на моей дочери, но герцог глух к моим просьбам, едва выслушивает их и все потому, что отец обманщика необычайно богат и дает герцогу деньги взаймы и иногда выручает его из разных его безрассудств, поэтому он не хочет раздражать его или доставить ему какую-либо неприятность. Вот я и желала бы, сеньор мой, чтобы ваша милость взяла на себя поправить эту беду путем ли просьб или путем оружия, потому что, как весь свет говорит, ваша милость родилась для того, чтобы мстить за обиды, восстановлять правду и защищать несчастных. Пусть ваша милость вспомнит сиротство моей дочери, ее красоту, молодость, все те хорошие качества, о которых я вам говорила, так как, клянусь Богом и моею совестью, из всех девушек, что живут у моей сеньоры герцогини, нет ни одной, которая стоила бы подошвы ее башмаков; а та, которую зовут Алтисидорой и считают самой веселой и развязной среди них, по сравнению с моей дочерью, не может подойти к ней на две мили. Я хотела бы, чтобы вы знали, сеньор мой, что не все то золото, что блестит, потому что в Алтисидорилье больше чванливости, чем красоты, и больше распущенности, чем скромности. Кроме того, она еще и не очень-то здорова, потому что у нее что-то вроде испорченного дыхания, так что нельзя и минуты стоять близко около нее; даже моя сеньора герцогиня... но я лучше помолчу, так как принято говорить, что и у стен есть уши.

- Что такое с сеньорой герцогиней? Прошу жизнью моей, скажите, сеньора донья Родригес, - спросил Дон Кихот.

- Заклинаемая таким образом,- сказала дуэнья, - не могу не ответить на ваш вопрос иначе, как по всей правде. Вы видели, милость ваша сеньор Дон Кихот, красоту моей сеньоры герцогини: эту тонкую кожу ее лица, гладкую, точно отполированное лезвие меча; эти две щеки, словно из молока и кармина: на одной из них будто солнце, на другой - луна, и это изящество ее походки, как она идет, ступая по земле, точно презирая ее, и так и кажется, что всюду она разливает кругом себя здоровье, куда бы ни шла. Знайте же, милость ваша, что за это она должна быть благодарна прежде всего Господу Богу, а потом двум фонтанам в обеих ее ногах, откуда вытекают все дурные соки, которыми, как говорят доктора, она полна.

- Святая Дева! - воскликнул Дон Кихот. - Возможно ли, что у сеньоры герцогини два таких водопровода? Я бы этому не поверил, если бы мне это сказали босоногие монахи, но раз сеньора донья Родригес говорит, должно быть, оно так и есть, хотя из таких отверстий и в таких местах не должны бы истекать дурные соки, а лишь жидкая амбра. Право, я теперь верю, что подобного рода фонтаны {Эти fuentes были в то время в большом ходу у мужчин и женщин для излечения некоторых болезней, а также и для цвета лица. Это было нечто вроде заколок на руках, на ногах и на затылке.} - вещь очень важная для здоровья.

Едва Дон Кихот произнес эти слова, как дверь в его комнату с шумом раскрылась и неожиданный стук этот до того испугал донью Родригес, что у нее из рук упала свеча и в комнате, как принято говорить, стало темно, как в волчьей пасти. Тотчас же бедная дуэнья почувствовала, что две руки схватили так сильно ее за горло, что она не могла пикнуть, в то время как кто-то другой, не говоря ни слова, быстро поднял ее юбку и, по-видимому, туфлей стал наносить ей такое множество ударов, что это внушало одну жалость. Хотя Дон Кихот и чувствовал жалость, но не шевельнулся на своей постели, не зная, что это такое, и лежал спокойно, тихо и молча, опасаясь, чтобы и до него не дошла очередь этой экзекуции. И опасения его оказались не напрасными, потому что, бросив избитую в лоск дуэнью, которая не смела крикнуть, молчаливые палачи подошли к Дон Кихоту и, сняв с него одеяло и простыни, стали так сильно и больно щипать его, что он был вынужден защищаться ударами кулаков, и все это в удивительном безмолвии. Сражение продолжалось почти полчаса; затем привидения удалились, донья Родригес оправила свои юбки и, оплакивая свое несчастие, вышла из дверей, не сказав ни слова Дон Кихоту, который, весь исщипанный, чувствуя боль во всем теле, смущенный и задумчивый, остался в своей комнате один. Мы там его и оставим, мучимого желанием узнать, кто был тот злой волшебник, который привел его в такое состояние. Но это будет сказано в свое время, теперь же Санчо зовет нас и того же требует также и правильное изложение истории.