Часть первая. Пролог автора

Праздный читатель, и без клятв можешь ты поверить, что я желал бы, чтоб эта книга - дитя ума моего - была самой прекрасной, самой веселой и самой рассудительной, какую только можно вообразить себе; но я не мог нарушить закона природы, по которому каждый производит себе подобное. Итак, что же был в состоянии произвести бесплодный и плохо возделанный ум мой, как не историю сына худощавого, сухого, причудливого и исполненного разных мыслей, никогда не приходивших в голову кому-либо другому, как это и подобает тому, кто был зачат в темнице, где всякое беспокойство имеет свое местопребывание и всякий печальный шум - свое жилище. Тишина, мирное убежище, услада полей, ясность неба, журчание источников, спокойствие духа значительно способствуют тому, что наиболее бесплодные музы оказываются плодородными и дарят миру такие произведения, которые преисполняют его изумлением и радостью. Может случиться, что у отца есть сын некрасивый и неуклюжий и любовь накладывает отцу на глаза повязку, так что он не видит недостатков сына, а скорей считает их за выдающиеся качества и совершенства и рассказывает о них друзьям своим как о проявлениях остроумия и дарования. Но я, который, хотя и кажусь отцом, лишь только отчим Дон Кихоту {Подобно тому как во многих рыцарских книгах авторы их часто говорили, что они переведены с греческого, так и Сервантес намекает здесь на Сида Амета бен-Енхели, подложного арабского автора, с которого, по его словам, он будто бы перевел на испанский язык "Дон Кихота".}, не желаю ни плыть по течению обычая, ни умолять, чуть ли не со слезами на глазах, как это делают другие, тебя, дражайший читатель, чтобы ты простил или скрыл недостатки, которые ты увидел бы в этом моем сыне. И, так как ты ему не друг и не родня, и в теле у тебя имеется душа и свободная воля, как и у самого замечательного из людей, и ты находишься у себя дома, где ты такой же сеньор, как и король над ввозными пошлинами, и знаешь, что принято говорить: под моим плащом я убиваю короля {Испанская пословица.} - все это избавляет и освобождает тебя от всякой почтительности и обязательства; итак, ты можешь сказать об этой истории все, что о ней думаешь, не опасаясь, что за дурной отзыв тебя оклевещут, а за хороший - вознаградят.

Я только желал бы дать ее тебе очищенною и обнаженною, без украшения предисловия и нескончаемого списка обычных сонетов, эпиграмм и похвальных слов, которые обыкновенно помещаются в начале книги. Потому что могу тебе сказать, что, хотя мне и стоило некоторого труда сочинить ее, самый большой труд для меня был написать пролог, который ты читаешь. Много раз брал я в руки перо, чтоб написать его и много раз бросал перо, не зная, что писать. И вот однажды, когда я сидел в недоумении, разложив перед собой бумагу, с пером за ухом, с локтями на столе, подпирая рукой щеку и придумывая, что бы мне сказать, неожиданно вошел один из моих друзей, остроумный и рассудительный, который, увидав меня погруженным в такую задумчивость, спросил о причине, и я, не скрыв ее от него, сказал, что задумался над сочинением пролога к истории "Дон Кихота", а это так сильно затрудняет меня, что я не желаю ни писать пролога, ни даже издавать в свет повесть о подвигах столь благородного рыцаря. - Как же вы хотите, чтоб я не смущался при мысли, что скажет древний законодатель, именуемый "публикой", когда он увидит, что по истечении стольких лет, которые я спал в тишине забвения {Сервантес издан свою "Галатею" в 1584 г. и затем в течение 21 года не появлялся больше в печати.}, теперь, со всеми моими годами на плечах {Сервантесу шел 58-й год, когда была издана первая часть "Дон Кихота".}, я появляюсь с произведением, сухим, как ковыль, чуждым изобретательности, неудовлетворительным по слогу, бедным по замыслу, лишенным эрудиции и всякой учености, без выносок на полях и без примечаний в конце книги, зная, что другие книги, - хотя бы они были вымышленные и светские - так переполнены изречениями из Аристотеля, Платона и всей толпы философов, что они приводят в изумление читателей, которые вследствие этого считают их авторов людьми учеными, начитанными и красноречивыми. А тем более еще когда они делают ссылки на Св. Писание! Тут волей-неволей сочтешь их за святых Фом Кемпийских и других богословов, причем они соблюдают такой тонкий декорум, что, изобразив в одной строке безумно влюбленного, в другой тотчас же произносят маленькую христианскую проповедь, - так что слушать или читать их - одно удовольствие и наслаждение. Всего этого будет лишена моя книга, потому что у меня нет ни ссылок для полей, ни примечаний для конца книги, и еще менее знаю я, каким следую в ней авторам, чтобы выставить, как все это делают, в начале книги имена их по алфавиту, начиная с Аристотеля и до последней буквы азбуки, поместив в список Зоила или Зевскиса, хотя первый был сочинителем пасквилей, а второй - живописцем. В моей книге не будет также и вступительных сонетов, по крайней мере таких, авторы которых графы, маркизы, герцоги, епископы, дамы или прославленные поэты, хотя, если б я попросил стихов у двух или трех моих друзей-писателей, я знаю, что они дали бы мне их, и таких, которые превзошли бы сонеты наиболее известных у нас в Испании поэтов. Словом, сеньор и друг мой,- продолжал я, - я решил, что сеньор Дон Кихот останется схороненным в архивах Ламанчи до тех пор, пока небо не пошлет кого-нибудь, кто бы украсил его всем, чего ему недостает, так как сам я не могу этому помочь по своей неспособности и недостатку учености и потому, что от природы я слишком беспечен и ленив, чтобы идти отыскивать авторов, которые говорят то, что я сумею сказать и без них. Вот откуда проистекают волнение и недоумение, в которых вы застали меня, а причина для такого настроения, как вы видите, достаточно веская.

Выслушав эти слова, мой друг ударил себя ладонью по лбу, разразился продолжительным смехом и сказал:

- Клянусь Богом, брат, теперь я окончательно излечился от заблуждения, в котором находился все долгое время нашего с вами знакомства, считая вас всегда за умного и рассудительного человека во всех ваших поступках! Но теперь я вижу, что вы также далеки от этого, как небо от земли. Возможно ли, чтобы такие пустяшные и столь легко устранимые вещи имели бы власть смущать и затруднять такой зрелый ум, как ваш, привыкший преодолевать и побеждать гораздо более серьезные затруднения? Верьте мне, это происходит не от недостатка уменья, а от излишка лености и от скупости на слова. Желаете ли вы убедиться в том, правду ли я говорю? Так выслушайте меня внимательно, и вы увидите, как в мгновение ока я отстраню все затруднения и исправлю все недочеты, которые, по вашим словам, вас пугают и отбивают у вас охоту издать в свет историю вашего знаменитого Дон Кихота, красы и зеркала всего странствующего рыцарства.

- Скажите мне, - ответил я, выслушав то, что он говорил, - каким образом думаете вы наполнить пустоту, которая меня тревожит, и привести в ясность хаос моего смущения?

На это он ответил:

- Что касается вашего затруднения относительно сонетов, эпиграмм и хвалебных стихотворений, которых у вас нет для помещения в начале книги и которые должны бы быть написаны знатными и титулованными особами, этому горю легко помочь тем, что вы сами возьмете на себя труд сочинить их. А потом вы можете их окрестить и поставить под ними имена, какие пожелаете, приписав их священнику Иоанну Индийскому {В Средние века полагали, что это христианский король и вместе с тем священник, царствовавший в восточной части Тибета, на границе Китая.} или императору Трапезундскому, о которых, как я знаю, имеются сведения, что они были знаменитые поэты. Но даже допустив, что они не были ими и нашлись бы такие педанты и бакалавры, которые вздумали бы куснуть вас сзади и стали бы отрицать то, что вы утверждаете, - не обращайте на них ни на грош внимания, потому что, если б они и уличили вас во лжи, не отрежут же вам руку, которая написала ее? Что же касается выносок на полях о тех книгах и авторах, из которых вы заимствовали изречения и мысли, рассыпанные в вашем произведении, - ничего большего не требуется, как только вставить несколько подходящих изречений или латинских отрывков, известных вам наизусть, или же по крайней мере такие, отыскать которые вам не составит большого труда. Так, например, говоря о свободе и неволе, вставьте:

Non bene pro toto libertas venditur auro[1].

[1] Нехорошо продавать свободу за какую бы то ни было цену (лат.) - Эзоп, кн. III, басня 14.

И сейчас же на полях цитируйте Горация или того, кто это сказал. Если же речь зайдет о могуществе смерти, тотчас же приведите строки:

Pallida mors aequo puisat pede pauperum tabernas Regumque turres[1].

[1] Бледная смерть одинаково стучится как в хижины бедняков, так и в замки королей (лат.) - Гораций, Carmen, кн. I, ода 4.

Если дело коснется дружбы и любви, которую Бог заповедал питать к врагам, немедленно обратитесь к Св. Писанию, так как вы можете это сделать с некоторою любознательностью, и привести, по меньшей мере, слова самого Господа Бога: Ego autem dico vobis: diligite inimicos vostros {Я же говорю вам: любите врагов ваших (лат.) - Ев. Матф., 5:44.}. Если вы заговорите о дурных помыслах, прибегайте к Евангелию: De corde exeunt cogitationes malae {Из сердца исходят злые помыслы (лат.) - Ев. Матф., 15:19.}. Если речь идет о непостоянстве друзей, перед вами Катон {Не Катон, а Овидий. "Disticha" Катона была книгой, бывшей в то время в очень большом ходу.}, предлагающий свое двустишие:

Donec eris felix, multos numerabis amicos,

Tempora si fuerint nubila, solus eris {Пока ты счастлив, ты насчитываешь множество друзей, а наступят темные дни - станешь одинок (лат.).}.

С этими латинскими изречениями и другими тому подобными, вас сочтут, по меньшей мере, за грамматика, а быть им приносит в наши дни немалую выгоду и честь.

Относительно примечаний в конце книги вы, конечно, можете сделать следующее. Если у вас зайдет речь о каком-нибудь великане, устройте так, чтобы это был великан Голиаф, и благодаря одному этому - что вам почти ничего не стоит - у вас окажется большое примечание, и вы можете написать: Великий Голиас, или Голиаф, был филистимлянин, которого пастух Давид убил большим камнем, пущенным из пращи, в долине Терпентина {Терпентино - терпентинное дерево, очень распространенное в Палестине; некоторые же критики думают, что Сервантес будто бы намекает здесь на какого-то писателя.}, как о том повествуется в Книге Царств, в главе такой-то (которую вы отыщете). Затем, чтобы выказать себя человеком ученым по словесным наукам и космографии, постарайтесь, чтобы в вашей истории была упомянута река Тахо, и тотчас же получится другое превосходное примечание, и вы напишете: Река Тахо была названа так одним из королей Испании, истоки ее в таком-то месте, впадает она в море-океан, омывая стены знаменитого города Лиссабона, и полагают, что в ней имеется золотой песок и т. д.

Если речь зайдет о разбойниках, - я сообщу вам историю Како, так как знаю ее наизусть; если же вы будете говорить о женщинах легкого поведения, - перед вами епископ де Мондоньедо {Епископ де Мондоньедо - известный испанский писатель Антонио Гевара, летописец Карла V, в своих "Epistolas Familiares", напечатанных в 1603г., приводит подробный, хотя и не очень назидательный рассказ о трех знаменитых куртизанках древности: Ламии, Лаисе и Флоре.}, у которого позаимствуйте Ламию, Лаису и Флору, и примечание это придаст вам большой вес. Если же вы заговорите о жестоких женщинах, Овидий снабдит вас Медеей; о волшебницах и чародейках - у Гомера есть Калипсо, у Виргилия - Цирцея; о храбрых полководцах - сам Юлий Цезарь предстанет перед вами в своих "Комментариях", а Плутарх даст вам тысячи Александров. Гели вы коснетесь любви, - с двумя унциями знания итальянского языка вы наткнетесь на Леона Эбрео {Леон Эбрео - испанский еврей, из числа тех, которые уехали в Италию вследствие королевского указа 1492 г., по профессии врач, написал "Los Dialogos de amor", напечатанные лишь по-итальянски в 1572 г. в Венеции.}, который вам переполнит меру через край. А если вы не захотите отправляться в чужие страны, у себя дома вы имеете Фонсека {Христовал Фонсека - августинский монах, написал "Del amor de Dios"; изд. в Барселоне в 1594 г.} и его сочинение "О любви к Богу", заключающее в себе все то, что вы и лучшие умы могли бы пожелать относительно подобного сюжета. Словом, вы только потрудитесь назвать эти имена или же коснитесь в вашей книге тех историй, о которых я сейчас говорил, и предоставьте мне труд составить выноски и примечания. Ручаюсь вам, что я покрою ими все поля вашей книги, а в конце ее включу четыре печатных листа примечаний.

Перейдем теперь к ссылкам на авторов, имеющихся в других книгах, но которых недостает вашей книге. Средство помочь этому очень простое, потому что надо лишь сделать одно: отыскать книгу, где все они перечислены, как вы говорите, от А до Z {По-видимому, здесь намек на поэму Лопе де Вега "Isidro", где алфавитный указатель авторов, на которых есть ссылки в книге, достигает 277 имен.}. Вот этот-то самый алфавит имен и поместите в свою книгу, потому что, хотя ложь и будет ясно видна, это неважно, так как вам не было нужды пользоваться этими именами, а может быть, и найдется какой-нибудь простодушный читатель, который поверит, что вы всеми ими воспользовались в вашей простой и безыскусственной истории. И, если ни на что другое не пригодится этот обширный каталог авторов, он, по крайней мере, послужит на то, чтобы с первого же взгляда придать авторитетность вашей книге. К тому же никто не станет проверять, действительно ли вы пользовались ими или нет, так как это несущественно; тем более что, если я вас верно понял, эта ваша книга и не нуждается ни в одной из тех вещей, которых, по вашим словам, недостает ей, потому что вся она есть поношение рыцарских книг, о которых ни Аристотель не имел понятия, ни св. Василий ничего не говорил, ни Цицерон ничего не знал {На Аристотеля, св. Василия и Цицерона ссылается, между прочим, Лопе де Вега в своей поэме "Isidro".}. К ее вымышленным нелепостям не имеют никакого касательства ни точность истины, ни наблюдения астрологии, и для нее не представляют значения ни геометрические измерения, ни опровержения доводов, которыми пользуются риторики; книга ваша не стремится проповедовать, смешивая человеческое с божественным, т. е. такого рода смесь, в которую не должно облекаться никакое здравое христианское суждение. Она стремится только воспользоваться подражанием действительности в том, что в ней будет написано, и чем совершеннее будет подражание, тем лучше окажется то, что написано. И так как это ваше сочинение имеет лишь в виду уничтожить авторитет и влияние, которыми в мире и в народе пользуются рыцарские романы, вам незачем нищенски вымаливать изречения у философов, тексты у Св. Писания, вымысла у поэтов, красноречие у риториков, чудеса у святых, - а постарайтесь только, чтобы в выразительных, подходящих и хорошо расставленных словах речь ваша и периоды вышли звучными и пленительными и во всем, что для вас окажется возможным, вырисовывалось ваше намерение и ясно выступали ваши мысли, не запутанные и не затемненные вами. Постарайтесь также, чтобы, читая вашу историю, грустный был бы вынужден смеяться, веселый - еще более укрепился бы в своем приятном настроении, простоватый не соскучился бы, умный удивился бы вымыслу, серьезный не пренебрег бы им, а рассудительный похвалил бы. Словом, поставьте себе целью низвержение шаткого здания рыцарских книг, которые столь многие ненавидят, а еще большее число восхищается ими,- и, если вам удастся достигнуть этого, вы достигнете немалого.

В глубоком молчании слушал я то, что мне говорил мой друг, и его доводы так сильно запечатлелись в моем уме, что, не оспаривая их, я тотчас их одобрил и решил составить именно из них этот пролог, из которого ты, милый читатель, увидишь проницательность моего друга, счастливую судьбу мою, пославшую мне в самое нужное время такого советника, и собственное свое облегчение, найдя столь искренней и бесхитростной историю знаменитого Дон Кихота Ламанчского, который, по мнению всех жителей округа Монтьельской равнины, был самым целомудренным влюбленным и самым доблестным рыцарем, существовавшим за многие годы в тех окрестностях. Я не хочу подчеркивать услугу, которую я тебе оказываю, познакомив тебя с таким выдающимся и почтенным рыцарем; но я желал бы, чтобы ты почувствовал ко мне признательность за знакомство с его оруженосцем, знаменитым Санчо Пансой, в лице которого, как мне кажется, я сосредоточил все прелести оруженосцев, рассеянные в длинной веренице суетных рыцарских книг.

Итак, дай бог тебе здоровья, и да не забудет Он и меня. Vale {Прощай, будь здоров (лат.).}.