Часть вторая. Глава XLI. О появлении Клавиленьо и об окончании затянувшегося этого приключения

Между тем наступила ночь и вместе с нею то вперед назначенное время, когда должен был появиться знаменитый конь Клавиленьо, - промедление чего уже вызвало нетерпение в Дон Кихоте, которому казалось, что Маламбруно медлит посылать коня, потому ли что он или не тот рыцарь, для которого предназначено это приключение, или же Маламбруно не осмеливается вступить с ним в поединок. Но вот вдруг вошли в сад четыре дикаря, окутанные сплошь зеленым плющом, и на плечах они несли большую деревянную лошадь. Поставив ее на землю, один из дикарей сказал:

- Пусть на эту махину сядет тот, кто обладает мужеством.

- Я не сяду на нее, - сказал Санчо,- так как у меня нет мужества, да я и не рыцарь.

Но дикарь продолжал, говоря:

- И пусть оруженосец - если таковой имеется у рыцаря - садится на круп лошади с полным доверием к доблестному Маламбруно, потому что, кроме меча его ничто иное и никакое коварство не угрожает ему. Требуется лишь одно: повернуть втулку, вделанную у коня на шее, и он унесет их по воздуху туда, где их ожидает Маламбруно. Но чтобы высота и великолепие дороги не вызвали у них головокружения, им надо ехать с завязанными глазами до тех пор, пока конь не заржет. Это будет знаком, что они кончили свое путешествие.

Сказав это, дикари оставили Клавиленьо и удалились изящной поступью по той же дороге, по которой пришли. Лишь только Долорида увидела коня, она почти со слезами сказала Дон Кихоту:

- Доблестный рыцарь, обещания Маламбруно исполнены, конь здесь, наши бороды растут, и каждая из нас, каждым волоском их умоляет тебя обрить и остричь нас, потому что теперь требуется только одно: чтобы ты сел на коня со своим оруженосцем и положил счастливое начало твоему необычайному путешествию.

- Я сделаю это, сеньора графиня Трифальди, от всей души и с величайшей охотой, не заботясь о том, чтобы достать седельную подушку и не надевая шпор, чтобы не задержаться, - так велико желание мое видеть вас, сеньора, и всех этих дуэний выбритыми и гладкими.

- А я не сделаю этого, - объявил Санчо, - ни с величайшей, и ни с какой охотой, и никак, а если бритье это не может быть произведено без того, чтобы я влез на круп, мой господин волен искать себе другого оруженосца, который будет сопровождать его, а эти сеньоры - другой способ сделать гладкими их лица, так как я не колдун, чтобы находить удовольствие разъезжать по воздуху. И что скажут мои островитяне, когда узнают, что их губернатор прогуливается вместе с ветром? И вот еще что: так как отсюда в Кандаю три тысячи и несколько миль, то, если лошадь утомится или великан рассердится, нам понадобится лет шесть, чтобы вернуться сюда, - и тогда не будет ни острова, ни островитян на свете, которые бы меня знали. А так как принято говорить, что опасность - в промедлении и, когда дают тебе телку, беги к ней с веревкой, пусть меня простят бороды этих сеньор; но святому Петру хорошо в Риме, я хочу сказать, что мне хорошо здесь, в этом доме, где мне оказывают столько милостей и от хозяина которого я жду такого великого блага, как увидеть себя губернатором.

На это герцог ответил:

- Санчо, друг, остров, который я вам обещал, не может ни сдвинуться с места, ни убежать; у него такие глубокие корни, вросшие в недра земли, что никто и тремя взмахами не может ни вырвать, ни сместить их; и, так как вы знаете, что и мне известно о том, что нет такого рода высшей должности, за получение которой не приходилось бы платить какой-нибудь подкуп, более или менее значительный, тот, который я желаю получить за это губернаторство, - это чтобы вы ехали с вашим господином Дон Кихотом увенчать и окончить достопамятное это приключения. И, вернетесь ли вы на Клавиленьо так скоро, как это обещает быстрота его бега, или же вас настигнет превратная судьба и вы возвратитесь пешком, как паломник, заходя из дома в дом, из постоялого двора в постоялый двор, вы всегда найдете ваш остров, когда вы вернетесь, там, где вы его оставили, и ваших островитян всегда столь же готовыми принять вас своим губернатором, как и раньше, и мое благорасположение к вам останется все тем же. Не сомневайтесь в этой истине, сеньор Санчо, так как это значило бы нанести явное оскорбление моему желанию служить вам.

- Довольно, сеньор, - воскликнул Санчо, - я бедный оруженосец и не могу нести на своих плечах столько учтивостей; пусть господин мой садится; пусть мне завяжут глаза и поручат меня Богу и скажите мне, могу ли я - когда мы поднимемся в те высоты - помолиться нашему Господу или призвать ангелов, чтобы они охраняли меня?

На это Трифальди ответила:

- Санчо, вы спокойно можете поручить себя Богу или кому пожелаете, потому что Маламбруно, хотя и волшебник, но христианин и применяет свои волшебства осмотрительно и умно, никого не затрагивая.

- В таком случае, - заявил Санчо,- да поможет мне Бог и святейшая Троица Гаэты!

- Со времени достопамятного приключения с валяльными мельницами,- сказал Дон Кихот, - я никогда не видел Санчо в таком страхе, как теперь; и если бы я был столь суеверным, как иные, его малодушие могло бы пробудить в моем сердце некоторую тревогу. Но идите-ка сюда, Санчо, потому что с разрешения этих сеньоров я желал бы сказать вам несколько слов наедине.

И, отойдя с Санчо в сторону, под деревья, он взял его за обе руки и сказал:

- Ты видишь, Санчо, брат, какое нас ожидает продолжительное путешествие, и Богу одному известно, когда мы еще вернемся из него, и сложатся ли так наши дела, чтобы мы могли располагать подходящим случаем и досугом. Поэтому я желал бы, чтобы ты теперь пошел к себе в комнату, как будто ты идешь искать что-нибудь нужное для путешествия, и в мгновение ока нанес бы себе - в счет трех тысяч и трехсот ударов бичом, которые ты обязался нанести себе, - по крайней мере пятьсот. Таким образом, делу было бы положено начало, а ты знаешь, что начатое дело можно считать наполовину оконченным.

- Клянусь Богом, - сказал Санчо,- ваша милость, должно быть, рехнулись; это выходит вроде того, как говорят: "Ты видишь, я спешу, и спрашиваешь меня о девственности" {Enpriesa те vesy doncellez те demandas - по-видимому, общепринятое выражение.}. Теперь, когда мне предстоит сидеть на голой доске, милость ваша желает, чтобы я истерзал себе седалище. Право, право, милость ваша, нехорошо это с вашей стороны. Едем брить этих дуэний, а когда вернемся, обещаю вашей милости так же верно, как то, что я тут стою, столь неотлагательно выполнить мое обязательство, что милость ваша останется довольна; больше я ничего не скажу.

Дон Кихот ответил:

- Этим обещанием, добрый Санчо, ты успокоил меня, и я верю, что ты исполнишь его, так как действительно хотя ты и прост, но ты человек правдивый {Санчо ошибочно понимает утонченное слово "veridico" ("правдивый"), сказанное его господином, принимая его за слово "verde" - "зеленый", и отвечает: "No soy verde, sino moreno" ("Я не зеленый, а смуглый").}.

- Я не зеленый, а смуглый, - сказал Санчо, - но хотя и был бы пегий, все же сдержал бы свое слово.

После того они вернулись, чтобы сесть на Клавиленьо, и, садясь на него, Дон Кихот сказал:

- Завяжите себе глаза, Санчо, и садитесь, так как тот, кто прислал за нами из столь отдаленных стран, не захочет обмануть нас уже потому, что он мало извлек бы для себя чести, обманув тех, кто ему доверился. И, даже если бы все случилось наоборот того, что я думаю, славу подвизавшихся таким подвигом не сможет омрачить никакая злоба.

- Едем, сеньор, - сказал Санчо,- так как бороды и слезы этих дуэний вонзились мне в сердце, и я не съем ни куска, который пошел бы мне впрок, пока не увижу их в первоначальной их гладкости. Садитесь, ваша милость, и завяжите вы первый себе глаза, потому что, если я должен ехать на крупе, ясно, что тот, кто в седле, садится первым.

- Это верно, - ответил Дон Кихот, и, вынув из кармана носовой платок, он попросил Долориду хорошенько завязать ему глаза; а после того как она это сделала, тотчас же он снял повязку, говоря:

- Если мне не изменяет память, я прочел у Вергилия историю Троянского Палладиума; это был деревянный конь, поднесенный греками в дар богине Палладе, а внутри него притаились вооруженные рыцари, которые впоследствии были причиной полнейшей гибели Трои. Итак, было бы хорошо посмотреть сперва, нет ли чего в животе и у Клавиленьо.

- Это не нужно, - сказала Долорида, - так как я ручаюсь за него и знаю, что в душе у Маламбруно нет следа ни коварства, ни предательства. Садитесь, милость ваша сеньор Дон Кихот, на коня без малейшего страха, и пусть вся ответственность падет на меня, если с вами случится что-либо дурное.

Дон Кихот подумал, что дальнейшие возражения по поводу его безопасности могут быть истолкованы в ущерб его мужеству, и потому, не сказав больше ни слова, он сел на Клавиленьо и взялся за втулку, которая легко повертывалась; и так как у него не было стремян и его ноги висели, он как нельзя более напоминал фигуру фламандского ковра, нарисованного или вытканного, изображающего сцену из римской истории. Неохотно и медлительно уселся на коня и Санчо и, устраиваясь как можно лучше на крупе лошади, нашел его в достаточной мере жестким и нимало не приятным. Поэтому он попросил герцога, если возможно, одолжить ему какую-нибудь подушку или валик, хотя бы с кушетки герцогини или с постели одного из пажей, так как круп этого коня скорей как бы из мрамора, чем из дерева.

На это Трифальди сказала, что Клавиленьо не выносит никакого рода упряжи или украшений и единственно, что Санчо может сделать, - это сесть по-дамски, потому что тогда ему не будет так жестко. Санчо так и сделал и, попрощавшись, дал завязать себе глаза;

но, после того как их завязали ему, снял повязку, взглянул нежно и со слезами на всех бывших в саду, просил их поддержать его в этой его беде несколькими "paternostres" и "avemarias", чтобы Бог послал и им кого-нибудь, кто помолился бы за них, если бы они попали в подобное же тяжкое положение. На это Дон Кихот сказал:

- На виселице ты, что ли, вор, или настал последний предсмертные час твой, что ты прибегаешь к такого рода просьбам? Разве ты, бездушное и трусливое создание, не занимаешь то самое место, которое занимала прекрасная Мага-лона и с которого она сошла не в могилу, а взошла на французский престол, если истории не лгут? А я, который нахожусь рядом с тобой, не могу я разве приравнять себя к доблестному Пьеру, попиравшему то самое место, которое я теперь попираю? Завязывай, завязывай себе глаза, трусливое животное, и не говори ни слова об овладевшем тобой страхе, по крайней мере, в моем присутствии.

- Пусть завяжут мне глаза, - ответил Санчо, - и, так как не желают, чтобы я поручил себя Богу, ни чтобы другие это сделали за меня, что же удивительного в том, если я боюсь, нет ли здесь какого-нибудь легиона дьяволов, которые унесут нас с собой в Перальвильо? {Перальвильо - село близ Сиудад-Реаля, служившее издревле центром отправления правосудия Святой эрмандады и местом, где преступники подвергались смертной казни: их убивали, выпуская в них стрелы. Вот почему Перальвильо получило иносказательное значение и сделалось синонимом места ужасов - ада.}

Обоим им завязали глаза, и Дон Кихот, чувствуя, что все обстоит так, как следует, дотронулся до втулки. Едва он прикоснулся к ней пальцами, как все дуэньи и все присутствовавшие в саду возвысили голос, говоря:

- Да хранит тебя Бог, доблестный рыцарь, а также и тебя, храбрый оруженосец! Вот, вот, вы уже несетесь по воздуху, рассекая его быстрее стрелы! Вот вы уже начинаете изумлять и поражать всех, кто смотрит на вас отсюда, с земли! Держись крепче, мужественный Санчо, ты качаешься; смотри не упади, падение твое было бы хуже падения отважного юноши, пытавшегося править колесницей своего отца - Солнца.

Санчо слышал эти голоса и, прижимаясь к господину своему и обхватив его руками, сказал:

- Сеньор, как они говорят, что мы поднялись так высоко, если их голоса доходят до нас и кажется, будто они говорят тут, около нас?

- Не бери этого во внимание, Санчо, потому что так как все эти происшествия и полеты совершаются вне обычного течения вещей, ты на расстоянии тысячи миль увидишь и услышишь то, что пожелаешь; и не прижимайся ко мне так крепко, а то еще столкнешь меня. Право, не знаю, с чего ты смущаешься и пугаешься, потому что я готов клясться, что во всю свою жизнь не ездил на коне с более спокойной поступью. По-видимому, мы как будто не двигаемся с места. Изгони всякий страх, друг, потому что все идет, как должно идти, и ветер дует у нас за кормой.

- Это верно, - сказал Санчо, - потому что с одного бока я чувствую такой свежий ветер, точно на меня дуют из тысячи мехов.

Оно на самом деле так и было, потому что на него дули из нескольких больших мехов. Приключение это герцог, герцогиня и мажордом придумали так хорошо, что ничего не было упущено ими для доведения его до совершенства.

Дон Кихот, тоже почувствовав дуновение воздуха, сказал:

- Вне всякого сомнения, Санчо, мы, должно быть, уже достигли второй воздушной сферы, где зарождаются град и снег. Громы, молнии и перуны зарождаются в третьей сфере, и если мы таким образом будем подниматься все выше, скоро мы очутимся в области огня {Дон Кихот говорит здесь соответственно системе Птолемея, которая была тогда всеми принята в Испании.}, - а я не знаю, как мне повернуть эту втулку, чтобы нам не подняться туда, где мы можем сгореть.

В это время пучками пакли, которые легко было и зажечь и потушить, привязанными к трости, им издали подогревали лица, и Санчо, почувствовав жар, сказал:

- Пусть убьют меня, если мы уже не на том месте, где огонь, или очень близко от него, потому что большая часть моей бороды у меня обгорела; и я бы хотел, сеньор, снять повязку с глаз и посмотреть, где мы.

- Не делай этого, - ответил Дон Кихот, - и вспомни истинное происшествие с лисенсиатом Торральвой {Ученый доктор Торральва, практиковавший в Риме и занимавшийся также хиромантией и т. д., был по обвинению в колдовстве арестован инквизицией в 1528 г., подвергнут пытке, в которой признался, будто он колдун, и казнен в 1531 г.}, которого дьяволы несли по воздуху верхом на палке с завязанными глазами. Через двенадцать часов он долетел до Рима и сошел на Торре-де-Нона - это одна из улиц города - и видел там всю сумятицу и нападение на Бурбона и смерть его. А на другой день утром он уже был в Мадриде, где и дал отчет обо всем, виденном им. Он сказал также, что когда он таким образом летел по воздуху, дьявол приказал ему открыть глаза, и он их открыл и, как ему показалось, увидел себя так близко от луны, что мог бы дотронуться до нее рукой; но не осмелился взглянуть вниз, на землю, опасаясь, что у него закружится голова. Поэтому нам незачем, Санчо, развязывать себе глаза, так как тот, кто взял нас на свое попечение, позаботится о нас, и, быть может, мы толчками поднимаемся в высоту, чтобы оттуда сразу спуститься в королевство Кандая, как это делает сероголовый сокол или кречет, спускаясь на цаплю, чтобы схватить ее, как бы высоко он ни поднялся. И хотя нам и кажется, что нет еще получаса, как мы оставили сад, но поверь мне, что, должно быть, проехали мы уже немалый путь.

- Не знаю об этом ничего, - ответил Санчо Панса, - могу сказать только одно: что, если сеньора Магалланес или Магалона довольствовалась этим крупом, тело ее, должно быть, не было очень нежным.

Весь этот разговор двух храбрецов слышали герцог, герцогиня и бывшие с ними в саду, и он доставил им необычайное удовольствие; и, желая завершить это неслыханное и столь искусно придуманное приключение, они поднесли к хвосту Клавиленьо зажженный пучок пакли, а так как вся лошадь была напичкана ракетами и петардами, она с необычайным треском взлетела на воздух, сбросив наполовину опаленных Дон Кихота и Санчо. К тому времени уже из сада исчез весь бородатый отряд дуэний, а также Трифальди, те же, которые остались в саду, лежали распростертые на земле, будто в обмороке. Дон Кихот и Санчо поднялись в плохом состоянии и, осмотревшись кругом, были изумлены, видя себя в том же саду, откуда они поехали, и увидав стольких людей, лежащих на земле.

Удивление их еще усилилось, когда они в одном из углов сада заметили воткнутое в землю длинное копье, а на нем на двух зеленых шелковых шнурках висел белый гладкий пергамент, на котором большими золотыми буквами было написано следующее:

"Знаменитый рыцарь Дон Кихот Ламанчский довел до конца и завершил приключение с графиней Трифальди, называемой иначе дуэньей Долоридой, и компанией уже одним тем, что предпринял его. Маламбруно объявляет, что он доволен и удовлетворен во всем, чего желал; и подбородки дуэний уже чисты и гладки; королевская чета - дон Клавихо и Антономасиа - возвращены в первобытное свое состояние; и когда бичевание оруженосца будет выполнено, белая горлица увидит себя свободной от моровых кречетов, преследующих ее, и поспешит в объятья дорогого, воркующего своего голубка, потому что так постановил мудрый Мерлин, архиволшебник всех волшебников".

Когда Дон Кихот прочел надпись на пергаменте, он ясно понял, что здесь идет речь о снятии чар с Дульсинеи, и, вознося глубочайшую благодарность небу за то, что со столь малой опасностью он совершил такой великий подвиг, вернув лицам почтенных дуэний - которых уже не было в саду - прежнюю, гладкую их кожу, он подошел к герцогу и к герцогине, которые еще лежали на земле и не пришли в себя. Взяв за руку герцога, он сказал:

- Смелей, добрый сеньор! Побольше мужества, потому что уже все приключение кончилось без ущерба кому бы то ни было, как это ясно видно из надписи, висящей там, на копье.

Герцог мало-помалу и как человек, просыпающийся от тяжелого сна, стал приходить в себя, и подобным же образом пришла в себя и герцогиня, и все лежавшие на земле в саду, с такими признаками удивления и испуга, что почти можно было бы подумать, что с ними в действительности приключилось то, что они так хорошо умели изобразить в шутку. Герцог прочел надпись на пергаменте с наполовину закрытыми глазами и затем с открытыми объятиями подошел к Дон Кихоту и обнял его, сказав, что он лучший из рыцарей, живших в каком бы то ни было веке. Санчо искал Долориду, чтобы посмотреть, какое у нее лицо без бороды и так ли она красива без нее, как это обещала молодецкая ее наружность. Но ему сказали, что едва только Клавиленьо, охваченный пламенем, спустился с высоты на землю, весь отряд дуэний с Трифальди во главе исчез, и они были все чисто выбритые и без щетин. Герцогиня спросила Санчо, что он пережил во время продолжительного своего путешествия. На это Санчо, ответил:

- Я чувствовал, сеньора, что мы, как говорил мой господин, летим в области огня и захотел немного открыть глаза. Но сеньор мой, у которого я попросил разрешения это сделать, не позволил мне, а я, движимый присущим мне любопытством и желанием знать то, что мне не позволяют и запрещают, тихонько, так что никто этого не заметил, отодвинул чуточку около носа платок, которым были завязаны мои глаза, и через это отверстие посмотрел на землю. Мне показалось, что вся она не больше горчичного зерна, а люди, ходившие по ней, немногим больше ореха, - из чего можно вывести заключение, как высоко, должно быть, мы тогда поднялись

На это герцогиня сказала:

- Санчо, друг, подумайте о том, что вы говорите. Верно, вы видели не землю, а только людей, которые по ней ходили. Ясно, что если земля показалась вам с горчичное зерно, а каждый человек величиной с орех, то один человек должен был покрыть собой весь земной шар.

- Это верно, - ответил Санчо, - но тем не менее я смотрел на землю из щелки и видел ее всю.

- Заметьте, Санчо, - сказала герцогиня, - что из щелки нельзя видеть целиком то, на что смотришь.

- Я не знаю ничего об этих смотрах, - возразил Санчо, - я знаю только, что было бы хорошо, если бы ваша сеньория поняла, что раз мы летели по воздуху силой волшебства, силой того же волшебства я мог видеть всю землю и всех людей, откуда бы ни смотрел на них. И если вы этому не верите, ваша милость точно так же не поверит и тому, что, отодвинув повязку с глаз до бровей, я так близко увидел подле себя небо, что не оставалось и полутора пядей между ним и мной; и могу всячески поклясться, сеньора моя, что небо необъятно велико; и случилось, что мы летели мимо места, где находятся семеро козочек {Речь идет о созвездии Плеяд, состоящем из семи звезд.}; и, клянусь Богом и душой моей, так как в детстве у себя в деревне я был козопасом, лишь только я увидел этих козочек, меня разобрало такое желание позабавиться с ними чуточку, что, если б я этого не сделал, кажется, я тут же и умер бы. И вот, не говоря никому, а также и моему господину, ни слова, я тихонько и на цыпочках слез с Клавиленьо и забавлялся с козочками - которые что твоя гвоздика - почти три четверти часа, а Клавиленьо не двинулся с места ни на шаг.

- Но пока добрый Санчо забавлялся с козами, - спросил герцог, - чем же был занят сеньор Дон Кихот?

На это Дон Кихот ответил:

- Так как все происшествия и приключения совершаются вне обыкновенного течения вещей, неудивительно, что Санчо рассказывает то, что он рассказывает. Про себя могу сказать, что не сдвигал повязки с глаз ни вниз, ни вверх и не видел ни неба, ни земли, ни моря, ни песков. Я действительно чувствовал, что пронесся через область воздуха и коснулся сферы огня, но чтобы мы пронеслись дальше этой сферы, не могу этому поверить, потому что, так как область огня расположена между атмосферой луны и самой отдаленной областью воздуха, мы не могли, не сгорев, добраться до неба, где находятся семеро козочек, о которых говорит Санчо; и так как мы не сгорели, то или Санчо лжет, или это ему приснилось.

- Я и не лгу, и мне это не приснилось, - ответил Санчо. - Если же вы мне не верите, спросите у меня приметы тех коз, и тогда видно будет, говорю ли я правду или нет.

- Так опишите же нам эти приметы, Санчо, - сказал герцог.

- Две козочки, - ответил Санчо,- были голубые, две - красные, две - зеленые, и одна - пегая.

- Это новая порода коз,- сказал герцог, - и в этой нашей области земной не в моде такие цвета, я хотел сказать, козы таких цветов.

- Дело достаточно ясное, - сказал Санчо, - должна же быть разница между небесными и земными козами.

- Скажите мне, Санчо, - спросил герцог, - видели ли вы там среди этих коз какого-нибудь козла?

- Нет, сеньор, - ответил Санчо. - Но я слышал, что ни один козел {Игра слов: cabrón - и "козел", и "рогоносец".} никогда не прошел через рога луны.

Они не пожелали больше расспрашивать Санчо о его путешествии, так как им казалось, что он не прочь прогуляться по всем небесам и сообщить им сведения о том, что происходит там, не двинувшись ни на шаг из сада. Словом, таков был конец приключения дуэньи Долориды, которое дало повод герцогу и герцогине посмеяться не только в то время, но и на всю их жизнь, а Санчо оно дало бы повод к рассказам на целые века, если б он их прожил. Дон Кихот, подойдя к Санчо, сказал ему на ухо:

- Санчо, так как ты желаешь, чтобы поверили тому, что ты видел на небе, я хотел бы, чтобы ты поверил и тому, что я видел в пещере Монтесиноса, - больше ничего не скажу.