Часть вторая. Глава LXIX. О самом редкостном и любопытном приключении, которое случилось с Дон Кихотом на всем протяжении этой великой истории

Всадники сошли с коней и вместе с пешими, взяв Санчо и Дон Кихота силой на руки, внесли их во двор, вокруг которого горело около ста факелов, вставленных в подставки, и более пятисот лампочек на галереях, окружавших двор, так что, несмотря на ночь, которая была довольно темная, отсутствие дневного света не было заметно. Посреди двора, футов на шесть от земли, было воздвигнуто нечто вроде катафалка, прикрытого обширным балдахином из черного бархата. Вокруг катафалка горели на ступенях свечи из белого воска в более чем ста серебряных подсвечниках. На этом катафалке лежало мертвое тело столь прекрасной девушки, что благодаря ее красоте сама смерть казалась красивой. Голова ее покоилась на парчовой подушке и была украшена гирляндой, сплетенной из различных благоухающих цветов; а в руках, скрещенных на груди, виднелась ветвь пожелтевшей победной {Ветка пальмы считалась всегда эмблемой победы, и особенно ее чтут в Испании.} пальмы. С одной стороны двора была возведена эстрада, и здесь, на двух креслах, восседали два человека, которые, судя по коронам на их головах и скипетрам в руках, казались королями, настоящими или мнимыми. Рядом с этой эстрадой, куда вели несколько ступеней, стояли другие два кресла, на которые те, что несли пленников, посадили Дон Кихота и Санчо, все это молча и показывая им знаками, чтобы и они тоже молчали; хотя и без этих знаков они бы молчали, так как изумление, вызванное в них тем, что они видели, держало на привязи их языки. После того на эстраду вошли с большой свитой две знаменитые особы, которых Дон Кихот тотчас же признал за герцога и герцогиню, его бывших хозяев, и они уселись в два богато разукрашенных кресла рядом с теми двумя личностями, которые казались королями. Кто бы не был поражен при виде всего этого, и когда еще в довершение Дон Кихот узнал в мертвом теле, лежавшем на катафалке, прекрасную Алтисидору? Когда герцог и герцогиня поднялись на эстраду, Дон Кихот и Санчо встали и отвесили им глубокий поклон, и герцог и герцогиня ответили им легким наклонением головы. Между тем появился слуга и, подойдя к Санчо, набросил на него облачение из черной клеенки, все разрисованное как бы огненным пламенем, и, сняв с Санчо шапку, надел ему на голову митру, вроде тех, которые носили осужденные инквизицией, и шепнул ему на ухо, чтобы он не раскрывал рта, а то ему вставят в рот затычку или убьют его. Санчо посмотрел на себя сверху донизу и увидел себя горящего в пламени, но, так как оно не жгло, он не обратил на это ни на грош внимания. Затем он снял митру и увидел, что на ней нарисованы черти, и опять надел ее, думая про себя: "Еще хорошо, что и пламя не жжет, и черти не уносят меня с собой".

Дон Кихот тоже посмотрел на Санчо, и, хотя страх сковал его чувства, он не мог удержаться от улыбки при виде фигуры Санчо. В это время раздались, по-видимому из-под катафалка, тихие и приятные звуки флейт, которые, оттого что их не нарушал никакой человеческий голос - так как тут само безмолвие хранило безмолвие, - звучали нежно и сладостно. Вдруг появился у подушки той, что казалась трупом, красивый юноша, одетый в костюм римлянина, и под звуки арфы, на которой он играл, он пропел самым звонким и сладостным голосом следующие два станса:

Пока не оживет опять Алтисидора -

Ее убил жестокий Дон Кихот презреньем,-

Пока в дворце волшебном черного убора

С себя не снимут дамы с радостным волненьем,

Пока дуэньям не велит моя сеньора

Креп сбросить, - буду я с неменьшим увлеченьем,

Чем Фракии поэт [1], Алтисидоры дивной

Красу и горе славить в песне беспрерывной.

И знаю я: не только в жизни - за могилой

Восторга дань воздам тебе я громогласно:

Устами мертвыми я буду с прежней силой

Хвалу слагать тебе и петь тебя всечасно.

Когда ж по Стиксу путь свой совершит унылый

Мой дух, от уз земных освобожденный,-

И там мое хвалебное раздастся пенье.

И бег приостановит свой река забвенья [2].

[1] Орфей.

[2] Вторая строфа, начиная со слов: "И знаю я...", - близкое подражание третьей эклоге Гарсиласо де ла Вега.

- Довольно, - сказал тогда один из двух, которые казались королями, - довольно, божественный певец! Бесконечно длилось бы твое пение, если б ты стал описывать нам теперь смерть и прелесть несравненной Алтисидоры, не умершей, как это думает невежественный свет, а живой на всех языках славы и в том искусе, которому, чтобы возвратить ее к утраченному ею свету, должен подвергнуться Санчо Панса, здесь присутствующий. И поэтому ты, о Радамант, вместе со мной творящий суд в мрачных пещерах Дита {Судьбы.}, - так как ты знаешь все то, что предрешено в неисповедимых книгах судеб относительно возвращения к жизни этой девушки, - тотчас же скажи и объяви это, чтобы не откладывать дольше удовольствия, которое мы ждем от ее пробуждения от смерти.

Едва проговорил эти слова Минос, товарищ судьи Радаманта, как Радамант, встав с своего места, сказал:

- Эй, слушайте вы, служители этого дома, высшие или низшие, великие и малые, спешите все друг за другом сюда и вашими пятью пальцами {Sellar mamonas (исп.).} запечатлейте лицо Санчо двадцать четыре раза, ущипните ему двенадцать раз руки и уколите шесть раз булавкой чресла, так как спасение Алтисидоры зависят от исполнения этого постановления.

Услышав это, Санчо прервал молчание и сказал:

- Клянусь всем на свете, я так же позволю запечатлеть себе лицо или же прикоснуться к моим щекам, как я превращусь в мавра. Черт побери, какое отношение имеет ощупывание руками моего лица к воскресению этой девушки? Понравился старухе амарант... {Regostôsela vieja a los bledos; вторая половина этой пословицы, недосказанная Санчо, гласит: "Ni dejô verdes, ni secas" - "не оставив ни сухого, ни зеленого".} Очаровывают Дульсинею и бьют меня плетью, чтобы снять с нее чары. Умирает Алтисидора от болезней, которые Богу было угодно наслать на нее, и, чтобы воскресить ее, оказывается необходимым дать мне двадцать четыре шлепка по лицу, изрешетить мне тело уколами булавок и нащипать руки до синяков. Эти шутки проделайте с деверем {Общеупотребительное выражение. В испанских пословицах к деверю относятся почти столь же плохо, как и к теще.}. Я старая собака и нечего подманивать меня вашими "тус, тус".

- Ты умрешь! - воскликнул громким голосом Радамант. - Смягчись, тигр, смирись, высокомерный Немврод! Страдай и молчи, так как от тебя не требуют невозможного, и не заботься выяснять трудности этой задачи! Шлепки ты получишь, увидишь себя исколотым булавками и застонешь от щипков. Итак, служители, я говорю, исполните мое приказание, если нет, клянусь, как честный человек, вы увидите, для чего вы родились!

В это время появились шесть дуэний, которые одна за другой шли по двору процессией, четыре из них в очках, и все держали правые руки вверх, с обнаженной на четыре пальца кистью, чтобы руки казались длиннее, как тогда было в моде. Едва Санчо увидел дуэний, он заревел, словно бык, и сказал:

- Я охотно мог бы позволить всему свету трогать себя, но согласиться, чтобы ко мне прикоснулись дуэньи, ни за что! Пусть мне кошки исцарапают лицо, как они сделали с моим господином в этом самом замке, пусть мне проколют тело острыми кинжалами; пусть истерзают руки раскаленными щипцами; все перенесу я терпеливо, чтобы услужить этим сеньорам; но чтобы ко мне прикоснулись дуэньи - не могу допустить, хотя бы дьявол побрал меня с собой.

Тут и Дон Кихот прервал молчание и сказал Санчо:

- Вооружись терпением, сын, доставь удовольствие этим сеньорам и воздай горячую благодарность небу за то, что оно твою особу наделило таким свойством, что своим мученичеством ты снимаешь чары с очарованных и воскресаешь мертвых.

Дуэньи обступили Санчо, когда он, уже более спокойный и покорный, хорошенько усевшись на своем кресле, протянул лицо и бороду первой дуэнье, которая, крепко запечатлев все пять пальцев на его лице, тотчас же сделала ему низкий реверанс.

- Поменьше учтивости, поменьше притираний {Mudas - разные мази, румяна, помады и т. д., приготовление которых для своих госпож входило в обязанность дуэний.}, сеньора дуэнья, - сказал Санчо, - так как, клянусь Богом, от ваших рук несет туалетным уксусом.

Наконец все дуэньи надавали ему щелчков и многие из домашней прислуги щипали его. Но то, чего он не мог вынести, - было уколы булавками, и тогда он вскочил со стула, разъяренный и схватив зажженный факел, находившийся вблизи него, бросился на дуэний и всех других своих палачей, крича:

- Прочь, слуги ада, я ведь не из бронзы, чтобы не чувствовать столь необычайного мученичества!

Тут Алтисидора, которая, должно быть, устала лежать столько времени на спине, повернулась на бок; увидав это, все присутствовавшие почти в один голос воскликнули: "Алтисидора жива! Алтисидора жива!".

Радамант велел Санчо смягчить свой гнев, так как имевшаяся в виду цель уже достигнута. Лишь только Дон Кихот увидел, что Алтисидора сделала движение, он опустился на колени перед Санчо, говоря:

- Теперь как раз время, сын моей утробы, а не оруженосец мой, чтобы ты себе нанес некоторые из ударов, которые ты обязался нанести, чтобы снять чары с Дульсинеи. Теперь, говорю я, настало время, когда присущее тебе свойство наиболее плодотворно и действительно для выполнения добра, которое от тебя ждут.

На это Санчо ответил:

- Это мне кажется плутней на плутнях, а не медом на оладьях. Хорошо было бы, если б после щипков, щелчков и уколов булавками теперь явились бы удары плетью! Не остается ничего больше, как только взять тяжелый камень, привязать его мне к шее и бросить меня в колодец, что не очень-то меня огорчило бы, если для излечения чужих болезней я должен быть свадебной коровой! {La vaca de la boda - общеупотребительное испанское выражение, указывающее того, за счет которого все развлекаются.} Оставьте меня в покое, не то, клянусь Богом, я все выброшу и выкину дюжинами, хотя бы и ничего не продалось.

Между тем Алтисидора уже села на своем катафалке, и в ту же минуту раздались звуки гобоев, к которым присоединились флейты и голоса присутствовавших, восклицавших: "Да здравствует Алтисидора, Да здравствует Алтисидора!".

Герцог и герцогиня и короли Минос и Радамант встали, и все вместе с Дон Кихотом и Санчо пошли навстречу Алтисидоры, чтобы помочь ей спуститься со ступеней катафалка. Она, приняв томный, полуобморочный вид, поклонилась герцогу, герцогине и королям и, взглянув искоса на Дон Кихота, сказала ему:

- Прости тебе Бог, нелюбящий рыцарь, потому что из-за твоей жестокости я пробыла на том свете, как мне сдается, более тысячи лет; а тебе, о самый сострадательный оруженосец на всем земном шаре, я обязана жизнью, которою теперь обладаю. С сегодняшнего дня, друг Санчо, располагай шестью моими рубашками; я их дарю тебе, чтобы ты сделал из них шесть для себя, и если они не все крепки, то по крайней мере все чисты.

Санчо поцеловал ей за это руки и, держа митру в руке, преклонил колена. Герцог приказал снять с него митру и вернуть ему шапку, надеть на него его

одежду и снять облачение, разрисованное пламенем. Санчо попросил герцога оставить ему облачение и митру, так как ему хочется увезти их с собой в знак и на память этого, никогда не виданного события. Герцогиня ответила, что ему их оставят, потому что он знает, как дружески она к нему расположена.

Герцог велел прибрать двор и всем разойтись по своим комнатам, а Дон Кихота и Санчо отвести в те комнаты, где они раньше жили.