Часть первая. Глава I. в которой идет речь об образе жизни и занятиях знаменитого идальго Дон Кихота Ламанчского

В одном местечке Ламанчи {Округ Новой Кастилии; название La Mancha производят от арабского слова Манха, означающего "сухая земля".}, название которого не желаю вспоминать, жил не так давно идальго {Идальго (исп. Hidalgo, от hijo de algo - "сын чего-то") - дворянин.} из числа тех, что имеют копье в козлах, старинный щит, тощую лошаденку и борзую собаку. Олла {Испанское кушанье, приготовленное из разного рода овощей и мяса.}, состоящая больше из говядины, чем баранины {В те времена в Испании баранина была дороже говядины.}, по вечерам чаще всего сальпикон {Холодное мясо, приправленное уксусом, перцем, луком и солью.}, по субботам дуэлос и кебрантос {Duelosу quebrantos - буквально "огорчение и перелом". По объяснению ученого-сервантиста Пеллисера, это название произошло из обычая пастухов, существовавшего в некоторых местностях Ламанчи, приносить домой хозяевам овец, свалившихся со скал или умерших от какого-либо другого несчастного случая, из мяса которых делалась солонина. Блюдо это называлось огорчение и перелом, намекая на чувство огорчения, вызываемое у хозяев несчастием, приключившимся с их овцами, и перелом костей этих последних. Вообще же это место очень трудно понять, так как некоторые отвергают и это объяснение Пеллисера.}, по пятницам - чечевица, по воскресеньям - в виде прибавки какой-нибудь голубенок, все это поглощало три четверти его дохода. Остальная часть уходила на полукафтанье из хорошего черного сукна, бархатные панталоны и такие же туфли для ношения в праздники и на платье из серого полусукна, в которое он наряжался в будни. Он держал у себя в доме ключницу, особу лет за сорок, племянницу, не достигнувшую еще и двадцати лет, и слугу для домашних и полевых работ, который так же седлал лошадь, как и управлялся садовым резаком. Нашему идальго было около пятидесяти лет; крепко сложенный, сухощавый, с костлявым лицом, он вставал рано-ранехонько и был большим любителем охоты. Звали его, как говорят, Кихада, или Кесада (так как в этом существует некоторое разногласие у писавших о том авторах), хотя по весьма правдоподобным догадкам можно заключить, что его звали Кехана. Но это неважно для нашего рассказа: достаточно, чтобы мы, передавая его, не отступали бы ни на йоту от истины. Итак, надо знать, что вышеупомянутый идальго в те промежутки времени, когда он бывал не занят (а случалось это большую часть года), отдавался чтению рыцарских книг с такой страстностью и рвением, что почти совсем забывал об охоте и даже о своем хозяйстве. Его любопытство и безрассудство в этом отношении дошли до того, что он продал несколько участков пахотной земли, чтобы купить себе рыцарские книги, и таким образом он собрал их в доме у себя столько, сколько мог достать. Из всех книг ни одна не нравилась ему так, как сочинения Фелисиана де Сильвы {Автор очень распространенного в то время романа: "Don Florisel de Niquea", который в вымыслах своих перешел все пределы и был осмеян некоторыми писателями еще до Сервантеса.}, потому что его проза и запутанные выражения казались ему настоящими перлами, в особенности когда ему приходилось читать объяснения в любви или письма с вызовами, где он часто встречал выражения в таком роде: "Справедливость несправедливости, направленной против моей справедливости, до того ослабила мое чувство справедливости, что я справедливо жалуюсь на вашу красоту". Или же: "Высокие небеса, божественно подкрепляющие вашу божественность красотою звезд, делают вас достойной того достоинства, которого достойно ваше величие".

Над такими и тому подобными фразами бедный идальго терял рассудок. Он не спал по ночам, стараясь понять их и вникнуть в сокровенный их смысл, до которого не додумался бы и которого не постиг бы и сам Аристотель, если б только для этого воскрес. Не очень-то нравились идальго раны, которые дон Белианис {Один из героев рыцарских романов.} наносил и получал, потому что ему представлялось, что, какие бы искусные врачи его ни лечили, все же на его лице и всем теле должны были остаться бесчисленные рубцы и знаки. Но тем не менее он хвалил автора за то, что он оканчивал книгу обещанием бесконечного рассказа о нескончаемых приключениях, и не раз приходило ему желание взяться самому за перо и буквально исполнить то, что там было обещано. Без всякого сомнения, он это и сделал бы, и сделал бы успешно, если б другие более значительные и настойчивые мысли не помешали ему.

Часто вступал он с деревенским священником (человеком образованным, получившим ученую степень в Сигуэнсе) в споры о том, кто был лучшим рыцарем - Пальмерин ли Английский или Амадис Галльский? Но маэсе {Мастер.} Николас, местный цирюльник, говорил, что им обоим далеко до рыцаря Феба, с которым, если уж кто-нибудь и может сравниться, то лишь дон Галаор, брат Амадиса Галльского, потому что он обладал всеми нужными для этого данными: он не был таким щепетильным рыцарем и таким плаксой, как его брат; что же касается храбрости, то в этом нимало не уступал ему.

Словом, наш идальго до того погрузился весь в чтение, что проводил над книгами дни и ночи напролет, и, таким образом, от малого сна и беспрерывного чтения мозг его так высох, что он лишился рассудка. Воображение его наполнилось всем тем, что он читал в своих книгах: чародействами, ссорами, сражениями, вызовами на поединок, ранами, ухаживаниями, любовными приключениями, ревностью и невозможными нелепостями. В его голове так крепко засела уверенность, что вся эта масса фантастических выдумок, которые он читал, - не что иное, как истина, что для него не существовало другой, более достоверной, истории в мире. Он говорил, что Сид Руи Диас несомненно храбрый рыцарь, но что его нельзя даже сравнить с рыцарем Пылающего Меча, который одним взмахом положил на месте двух дерзких и чудовищных великанов; Бернардо дель Карпио нравился ему несколько больше, потому что он в Ронсевале убил очарованного Роланда, прибегнув к уловке Геркулеса, когда тот задушил в своих объятиях Антея, сына Земли. Он отзывался очень хорошо о великане Моргайте, так как, происходя из поколения гигантов, которые все заносчивы и невежливы, он один был приветлив и благовоспитан. Но больше всех нравился ему Рейнальдос де Монтальбан, особенно когда он выезжал из своего замка и грабил все, что ему попадалось под руку, и когда он похитил за морем истукана Магомета, весь литой из золота, - как о том повествует его история. А если б он мог дать хорошую встрепку изменнику Галалону! За это он отдал бы и ключницу, которую держал, и даже свою племянницу в придачу.

Наконец, когда рассудок его окончательно помрачился, ему пришла в голову самая изумительная мысль, никогда еще не осенявшая ни одного безумца в мире, а именно: он решил, что ему не только следует, а даже необходимо - как для собственной его славы, так и для благополучия государства - сделаться странствующим рыцарем и верхом на коне в своих доспехах скитаться по свету в поисках приключений, занимаясь тем, чем занимались, как он это читал, странствующие рыцари, возмещая за всякого рода обиды, идя навстречу всевозможным опасностям и случайностям, чтобы, преодолев их, покрыть свое имя неувядаемой славой. В воображении своем бедняга уже видел себя увенчанным, благодаря своей доблести, по меньшей мере короной Трапезундской империи. В чаду таких приятных грез, увлеченный необычайным удовольствием, которое они ему доставляли, он решил поскорее осуществить то, к чему он так стремился.

Прежде всего он приступил к чистке доспехов, которые принадлежали еще его прапрадедам и, изъеденные ржавчиной и плесенью, целые века оставались позабытыми и заброшенными где-то в углу. Он вычистил и выпрямил их как мог лучше, но заметил следующий большой недостаток: шлем был неполный, недоставало забрала и нижней части шлема, - это был простой шишак. Однако изобретательный ум его сумел помочь беде, и он из картона смастерил нечто вроде забрала, которое и прикрепил к шишаку так, что тот принял вид настоящего рыцарского шлема. Правда, с целью испытать прочность забрала и может ли он противостоять удару меча, он вынул свой меч, два раза ударил им по шлему и первым же ударом мгновенно уничтожил то, что он мастерил целую неделю. Не очень-то ему понравилась легкость, с которой он разнес вдребезги свое изделие, и, чтобы предохранить себя от той же опасности в будущем, он принялся делать новое забрало, прикрепив внутри его несколько железных полосок, и остался доволен его прочностью. Не желая его вновь подвергать испытанию, он решил, что оно вполне пригодно, и считал его прекраснейшим забралом.

Покончив с этим делом, он пошел взглянуть на свою клячу, и хотя у нее на копытах было немало трещин, и, вообще, больше было пороков, чем даже у лошади Гонелы {Шут герцога Феррарского, живший в XV веке; лошадь его была знаменита своей худобой.}, которая "tantum pellis et ossa fuit" {Была лишь кожа да кости (лат.).}, ему показалось, что ни Буцефал Александра Македонского, ни Бабиека Сида не могут сравниться с его конем. Четыре дня употребил он на то, чтобы придумать, какое ему дать имя, потому что, говорил он себе, несправедливо, чтобы конь столь знаменитого рыцаря и сам по себе такой хороший оставался без известного всем имени. Поэтому он старался придумать такое, которое означало бы и то, что представляла из себя лошадь, прежде чем она принадлежала странствующему рыцарю, и то, чем она стала потом, так как было вполне справедливым, чтобы с переменой положения ее господина и она переменила имя и получила бы громкое и блестящее название, как это приличествовало новой профессии и тому ордену, в который вступил ее господин. Итак, после того как он перебрал в своем уме массу имен, отвергнул их, вновь придумал некоторые, опять их отвергнул и придумывал еще новые, он наконец назвал лошадь свою Росинант {Слово, составленное из двух испанских слов "rocin" ("кляча"), "antes" ("прежде и впереди").}, имя, показавшееся ему возвышенным, звучным и означавшим то, чем лошадь была прежде, когда она была клячей, и то, чем она стала теперь, сделавшись первой и лучшей из всех кляч в мире.

Дав своему коню название, которое ему так нравилось, он пожелал также и себе приискать имя, и в размышлениях над этим у него прошла еще неделя. Наконец он решил назваться Дон Кихотом {Quijote - в переводе с испанского "набедренник".}, и это дало повод, как уже было сказано, авторам этой столь правдивой истории утверждать, что, без сомнения, он, должно быть, назывался Кихада, а не Кесада, как уверяют другие. Однако, вспомнив, что храбрый Амадис не довольствовался одним именем Амадиса, а добавил к нему название своего королевства и отечества, чтобы прославить его, и назвал себя Амадисом Галльским, - и он, как добрый рыцарь, пожелал добавить к своему имени имя своего отечества и называться Дон Кихотом Ламанчским, чем, как ему казалось, он во всеуслышание провозглашает свое происхождение и отечество и оказывает честь родине, делая из ее имени свое прозвище. Вычистив оружие, смастерив из шишака настоящий шлем с забралом, дав название своему коню, снабдив и себя новым именем, он решил, что теперь ему недостает лишь одного: найти даму, в которую бы он влюбился; потому что странствующий рыцарь без любви все равно что дерево без листьев и без плодов и тело без души. Он сказал себе: "Если я в наказание за мои грехи или же вследствие счастливой своей судьбы встречусь в этих местностях с каким-нибудь великаном - как это обыкновенно случается со странствующими рыцарями - и, схватившись с ним, сброшу его на землю, или разрублю надвое, или, одержав над ним окончательную победу, заставлю его сдаться, разве нехорошо было бы иметь, к кому бы я мог его послать представиться, и чтобы он, войдя в комнату, упал бы на колени перед моей нежной сеньорой и сказал бы смиренным и покорным голосом: "Я, сеньора, великан Каракулиамбро, повелитель острова Мамендрания, которого победил в поединке никогда в достаточной мере не восхваленный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, приказавший мне явиться к вашей милости, чтобы ваше величие располагало мною по своему благоусмотрению"". О, как обрадовался наш добрый кабальеро {Кабальеро - рыцарь (исп.).}, когда он произнес эту речь, а еще более, когда он придумал, кого ему избрать своей дамой. Дело в том, как полагают, что в одном местечке, по соседству с его местечком, жила молодая крестьянка, очень недурная собой, в которую он одно время был влюблен, хотя, по слухам, она этого никогда не знала и не замечала этого. Звали ее Альдонса Лоренсо, и ей-то ему показалось подходящим дать титул "владычицы его дум".

Отыскивая для нее имя, которое не очень бы отступало от ее имени, а походило бы и приближалось бы к имени принцессы и знатной сеньоры, он назвал ее Дульсинеей Тобосской, потому что она родом была из Тобосо, - имя, по его мнению, музыкальное, необычайно красивое и выразительное, как и имена, придуманные им для себя и для своей лошади.