Часть вторая. Глава LXVII. О принятом Дон Кихотом решении сделаться пастухом и вести жизнь среди полей, пока не пройдет обещанный им год, и о других событиях, действительно забавных и прекрасных
Если множество размышлений терзали Дон Кихота перед тем, как Рыцарь Белой Луны вышиб его из седла, куда больше их терзало его после того. Он ждал Санчо, как было сказано, под тенью дерева, и, как мухи слетаются на мед, его осаждали и жалили мысли. Одни останавливались на снятии чар с Дульсинеи, другие обращались к жизни, которую ему предстояло вести в его вынужденном уединении. Санчо подошел и стал хвалить ему щедрое угощение лакея Тосилоса.
- Возможно ли, - сказал Дон Кихот, - что ты все еще, о Санчо, думаешь, что это настоящий лакей. Мне кажется, ты забыл, что видел Дульсинею, измененною и превращенною в крестьянку, а Рыцаря Зеркал - в бакалавра Карраско,- все дела волшебников, преследующих меня. Но скажи мне теперь, спрашивал ли ты у этого, как ты говоришь, Тосилоса, что Бог послал Алтисидоре? Оплакивала ли она разлуку со мной, или же передала уже в руки забвения влюбленные мысли, мучившие ее в моем присутствии?
- Мои мысли, - ответил Санчо,- были не такого рода, чтобы я имел время спрашивать о пустяках. Клянусь телом моим, сеньор, неужели ваша милость в состоянии осведомляться теперь о чужих мыслях, в особенности о влюбленных?
- Видишь ли, Санчо, - сказал Дон Кихот, - существует большая разница между поступками, совершенными из любви, и теми, которые совершаются из благодарности; легко может случиться, что рыцарь не влюблен, но чтобы он, строго говоря, оказался неблагодарным, этого быть не может. По всему видимому, Алтисидора сильно любила меня: она дала мне три платка, о которых ты знаешь; плакала, когда я уезжал, проклинала меня, упрекала, жаловалась в присутствии всех вопреки стыдливости - все это признаки, что она боготворила меня, потому что гнев влюбленных обыкновенно изливается в проклятиях. У меня не было ни надежд, чтобы их дать ей, ни сокровищ, чтобы предложить их ей, так как мои надежды я отдал Дульсинее, а сокровища странствующих рыцарей, словно блуждающие огни, призрачны и обманчивы. Я могу дать Алтисидоре только одни воспоминания, оставшиеся у меня о ней, не в ущерб, однако, тем, какие я храню о Дульсинее, которую ты оскорбляешь нерадивостью относительно твоего бичевания и наказания этого твоего тела, - пусть бы я его увидел съеденным волками, - желая лучше сохранить его для червей, чем для облегчения участи той бедной сеньоры.
- Сеньор, - ответил Санчо, - говоря по правде, я не могу убедить себя, чтобы бичевание моих ягодиц имело какое-нибудь отношение к снятию чар с очарованных, что равнялось бы тому, если б сказать: "У вас болит голова, так помажьте мазью колени". По крайней мере, я готов поклясться, что сколько бы историй ваша милость ни читала, в которых речь идет о странствующем рыцарстве, нигде не найти указания, чтобы хоть с кого-либо чары были сняты ударами бича. Но как бы то ни было, а я нанесу их себе, когда у меня будет охота и окажется удобное время для бичевания.
- Дай-то бог, - ответил Дон Кихот, - и пусть небо просветит твой разум, и ты одумаешься и поймешь лежащую на тебе обязанность прийти на помощь моей сеньоре, которая и твоя также, раз ты мой.
В этих разговорах они продолжали свой путь, пока не дошли до того места, где они были сбиты с ног быками. Дон Кихот узнал его и сказал Санчо.
- Вот луг, на котором мы встретились с нарядными пастушками и статными пастухами, желавшими подражать пастушеской Аркадии и возобновить ее - мысль столь же новая, как и остроумная, - и в подражание ей, если тебе это улыбается, я бы желал, о Санчо, чтобы и мы превратились в пастухов, хотя бы на то время, которое я должен провести в уединении. Я куплю несколько овец и все остальные вещи, необходимые для пастушечьей профессии и, назвавшись: я - пастухом Кихотис, ты - пастухом Пансино, мы будем скитаться по горам, лесам и лугам, распевая здесь, вздыхая там, утоляя свою жажду из хрустальных вод источников, или из прозрачных ручейков, или обилующих водою рек. Дубы дадут нам щедрой рукой сладчайшие свои плоды; стволы крепчайших пробковых деревьев предложат нам сиденья; ивы - тень; розы - благоухание; обширные луга - ковры, украшенные тысячей цветов; чистый и прозрачный воздух подкрепит наше дыхание; месяц и звезды дадут нам свет наперекор ночной темноте; песни - наслаждение; слезы - радость; Аполлон - стихи; любовь - вымыслы, благодаря которым мы сделаемся знамениты и бессмертны не только в настоящее время, но и в грядущих веках.
- Клянусь Богом, - сказал Санчо, - этот род жизни сообразуется и соответствует моим вкусам, тем более что, лишь только бакалавр Сансон Карраско и маэсе Николас, цирюльник, увидят эту жизнь, тотчас же они захотят вести ее и сделаться, как и мы, пастухами. Дай только бог, чтобы и священнику не пришла охота тоже войти в овчарню, а он ведь такой веселый и любит развлекаться.
- Ты это сказал очень хорошо, - заявил Дон Кихот, - и нам можно будет назвать бакалавра Сансона Карраско, если он войдет в пастушескую ограду - а он, без сомнения, войдет в нее - пастухом Сансонино, или же пастухом Каррасконе. Цирюльник Николас может называться Никулосо, как старый Боскан назывался Неморосо. Что касается священника, не знаю, какое ему дать имя, если не производное от его должности, назвав его пастухом Куриамбро {По-испански священник - cura; ambro - обычное окончание в романсах.}. Имена для пастушек, в которых мы должны быть влюблены, мы можем выбирать, как выбирают груши, а так как имя моей сеньоры подходит так же хорошо к пастушке, как и к принцессе, мне нет надобности затруднять себя отыскиванием ей другого имени, которое лучше бы подходило к ней. А ты, Санчо, дашь твоей пастушке имя, какое только пожелаешь.
- Я не намерен давать ей другое имя, - сказал Санчо, - как Тересона, что хорошо подойдет и к ее толщине {Тересона означает "толстая, большая Тереса".}, и к собственному ее имени, так как ее зовут Тересой; и тем более когда, воспевая ее в моих стихах, я открою ей мои целомудренные желания, потому что я не из тех, которые идут искать хлеб побелее и получше в чужих домах. Что касается священника, ему вовсе не годится иметь пастушку, чтобы подавать хороший пример; если же бакалавр пожелал бы иметь свою, что ж, - его душа в его ладони.
- Помоги мне господи, - сказал Дон Кихот, - какой мы жизнью заживем с тобой, Санчо, друг! Сколько донесется до нашего слуха звуков гобоев и саморских волынок, тамбуринов, флейт и рабелей. И затем, если среди этой разнообразной музыки раздадутся еще и звуки альбогов? Тогда налицо окажутся почти все пастушечьи музыкальные инструменты.
- Что такое альбоги? - спросил Санчо. - Потому что я никогда не слышал о них и не видел их во всю мою жизнь {Надо полагать, что алъбог - род цимбал или, по утверждению Коварубиаса, нечто похожее на цитру или гусли; инструмент, бывший в большом употреблении у мавров в Испании.}.
- Альбоги, - ответил Дон Кихот,- медные пластинки наподобие плоских шандалов, которые, если их ударить одну о другую с вогнутой или пустой стороны, издают звук, хотя и не особенно приятный и гармонический, но и не причиняющий неудовольствия и хорошо согласующийся с сельской простотой волынки и тамбурина. Это слово albogues - мавританское, как и все, начинающиеся по-испански на al {В испанском языке действительно большинство слов, начинающихся слогом al, мавританского происхождения, хотя есть несколько кастильских слов с al неарабского происхождения.}, именно: almohaza, almorzar, alhombra, alguacil, alhucema, almacén, alcancía {Скребница, завтракать, ковер, судейский чиновник, магазин, небольшой шар, наполненный духами или цветами, которым перекидывались на арабских турнирах (исп.).} и другие подобные им, которых имеется еще несколько. И только три есть на нашем языке мавританских слова, кончающихся на и. Эти слова borceguí {Род полусапожек (исп.).}, zaquizamí {Чердак (исп.).} и maravedi {Испанская самая мелкая медная монета.}, a также и слова alhelí {Гвоздика (иск.).} и alfaqui {Факир - мусульманский монах.} как по начальному al, так и по окончанию своему на i известны как арабские слова. Это я сказал тебе мимоходом, потому что пришло мне на ум по поводу упоминания мной альбог. Затем нам поможет осуществить пастушечью профессию и то, что я несколько поэт, как ты это знаешь, а бакалавр Сансон Карраско - тот превосходный поэт. О священнике я не говорю ничего; но готов биться о заклад, что и он склонен к поэтическим шалостям и проказам, а что они есть у маэсе Николаса, в этом я нимало не сомневаюсь, потому что все или большинство цирюльников - гитаристы {В старину гитара составляла такую же принадлежность цирюльников в Испании, как бритва или цирюльничий таз.} и куплетисты. Я буду оплакивать разлуку; ты воспоешь свое постоянство в любви; пастух Караскон выставит себя отвергнутым, а священник Куриамбро изобразит, что ему покажется наиболее кстати; и так пойдет у нас дело, что лучше и желать нельзя.
На это Санчо ответил:
- Я, сеньор, такой несчастливый, что, боюсь, никогда не настанет тот день, когда я увижу себя в этой профессии. О, какие хорошенькие ложки я наделаю, когда буду пастухом! Сколько будет у нас лепешек и сливок, сколько гирлянд и разных пастушечьих безделушек {Намек на обычное занятие пастухов - вырезывание ими деревянных ложек, в то время как они присматривают за стадом.}, которые хотя могут и не доставить мне славы умного, но, несомненно, доставят мне славу изобретательного человека. Санчика, моя дочь, будет приносить нам обед на овечий двор. Но нет, - она недурна собой, а есть пастухи более коварные, чем простодушные, и я не желал бы, чтобы она отправилась за шерстью и вернулась остриженной. Любовные приключения и нечистые желания встречаются так же среди полей, как и в городах, в пастушечьих хижинах, как и в королевских дворцах, и если удалить причину, будет удален и грех; и чего не видят глаза, о том не горюет сердце; и лучше перескочить через забор, чем просить у добрых людей.
- Довольно пословиц, Санчо, - сказал Дон Кихот, - так как каждой из тех, которые ты привел, было бы достаточно, чтобы дать понять твою мысль; и много раз советовал я тебе не быть столь расточительным на пословицы и сдерживаться, когда ты их приводишь; но мне кажется, что это значит "проповедовать в пустыне" и "мать меня наказывает, а я бью волчок".
- Мне думается, - сказал Санчо,- что ваша милость поступает похоже на то, как говорится: "Сковорода сказала котлу: "Убирайся отсюда, черноглазый"". Вы браните меня за то, что я привожу пословицы, а сами, милость ваша, нанизываете их попарно.
- Заметь, Санчо,- ответил Дон Кихот, - что я привожу пословицы кстати, и когда я их говорю, они подходят, как перстень к пальцу: но ты их притягиваешь за волосы, так что тащишь их, а не приводишь. И если я хорошо помню, то не раз уже я говорил тебе, что пословицы - краткие изречения, выведенные из опыта и наблюдений наших древних мудрецов; а пословица, приведенная некстати, скорее нелепость, чем мудрое изречение. Но оставим это и, так как уже наступает темнота, удалимся на некоторое расстояние с большой дороги, и там проведем ночь, и богу известно, что будет завтра.
Они отъехали, поужинали поздно и плохо, совершенно против наклонности Санчо, которому припомнились лишения странствующего рыцарства, испытываемые в лесах и горах, хотя иногда и сменяло их обилие в замках и домах, как, например, у дона Диего де Миранда, или на свадьбе богатого Камачо и в доме дона Антонио Морено; но он рассудил, что невозможно, чтобы всегда был день или всегда была ночь, и, таким образом, он провел эту ночь в сне, а господин его - в бодрствовании.