Часть первая. Глава XLIV. в которой продолжаются неслыханные приключения на постоялом дворе

Действительно, Дон Кихот поднял такой крик, что хозяин, поспешно открыв ворота постоялого двора, в испуге выбежал посмотреть, кто это так громко кричит, и бывшие за воротами сделали то же самое. Мариторнес, тоже проснувшаяся от этих криков, догадалась, в чем дело, бросилась на чердак, где хранилась солома и так, что никто этого не заметил, отвязала недоуздок, державший Дон Кихота, который тотчас же и свалился на землю на глазах хозяина и приезжих. Все подбежали к нему спросить, что такое с ним, отчего он так громко кричал. А Дон Кихот, не говоря ни слова, снял веревку с кисти руки и, встав на ноги, взобрался на Росинанта, прикрылся щитом, взял наперевес копье и, отъехав на довольно далекое расстояние, вернулся коротким галопом, говоря:

- Всякого, кто бы ни сказал, что я по справедливости был очарован - лишь бы сеньора принцесса Микомикона дала мне на то разрешение, - я назову лжецом, потребую к ответу и вызову на поединок!

Вновь прибывшие путешественники были изумлены словами Дон Кихота, но хозяин вывел их из этого изумления, объяснив им, кто такой Дон Кихот и что незачем обращать на него внимание, так как он не в своем уме. Приезжие спросили хозяина, не заходил ли случайно сюда юноша лет пятнадцати, одетый погонщиком мулов, с такими и такими-то приметами, и описали все приметы влюбленного в донью Клару. В ответ хозяин сказал, что на постоялом дворе у него теперь очень много народу, поэтому он не помнит, видел он или нет того, о ком они спрашивают; а один из верховых, увидав карету, в которой приехал судья, сказал:

- Он непременно должен быть здесь, потому что вот карета, за которой, как нам сообщали, он идет вслед. Один из нас пусть останется здесь, у ворот, а остальные войдут на постоялый двор и поищут его. И даже было бы хорошо, если б один из нас обошел кругом весь постоялый двор, чтоб он не мог уйти со двора через забор.

- Давайте так и сделаем, - сказал один из приезжих. И двое вошли во двор, один остался у дверей, а четвертый стал ходить вокруг постоялого двора. Все это видел хозяин, но не мог понять, что означают эти предпринятые ими меры, хотя он и подумал, не ищут ли того юношу, приметы которого они ему сообщили.

Между тем уже совсем рассвело, и поэтому, а также из-за шума, произведенного Дон Кихотом, все проснулись и стали подыматься, особенно же донья Клара и Доротеа, так как - одна от волнения, что ее возлюбленный так близко, а другая из желанья посмотреть на него - очень плохо спали эту ночь. Дон Кихот, видя, что никто из четырех приезжих не обращает на него внимания и не отвечает на сделанный им вызов, изнемогал и неистовствовал от досады и бешенства, и, если б он мог найти в уставе своего рыцарства, что странствующему рыцарю дозволяется начать и предпринять другое приключение, когда он дал слово и обещание не предпринимать ничего, пока не доведет до конца раньше обещанного, он напал бы на всех четырех и против их воли заставил бы их дать ему ответ. Но так как он считал несоответствующим и неприличным для себя начинать новое предприятие, прежде чем он не вернет Микомиконе ее королевства, ему не оставалось ничего другого, как только молчать и спокойно ждать, чем кончатся поиски тех приезжих. Один из них нашел юношу, которого искал, крепко спавшего рядом с погонщиком мулов и нимало не воображавшего, что его могут искать и тем менее еще - найти. Человек тот схватил его за руку, говоря:

- Несомненно, сеньор дон Люис, одежда, которая на вас, подходит как нельзя больше к вашему званию, и постель, на которой я вас вижу, - к той заботливости, с какою мать ваша воспитала вас.

Юноша, протирая себе заспанные глаза, пристально взглянул на того, кто держал его, и скоро признал в нем слугу своего отца, и это так сильно его испугало, что он долгое время не мог или не хотел выговорить ни слова, а слуга продолжал:

- Теперь вам остается одно лишь, сеньор дон Люис: взять в руки терпенье и вместе с нами отправиться домой, если только ваша милость не желает, чтобы ваш отец и мой господин отправился на тот свет, так как ничего другого нельзя ждать от того горя, которое причинило ему ваше отсутствие.

- Но как же отец мой узнал, - спросил дон Люис, - что я ушел по этой дороге и в этой одежде?

- Студент, которому вы рассказали о своих намерениях, - ответил слуга,- сообщил о них вашему отцу. Сделал он это из чувства сострадания к горю нашего господина, когда вас не могли нигде найти. Итак, отец ваш послал за вами четырех верховых, и вот мы все здесь, к вашим услугам, более довольные, чем можно вообразить себе, успешным выполнением поручения, так как мы, вернувшись домой, приведем вас на глаза тому, кто так сильно вас любит.

- Случится лишь то, что я пожелаю или что будет угодно небу, - ответил дон Люис.

- Что можете вы пожелать или что может быть угодно небу, за исключением того, что вы согласитесь вернуться домой, - так как ничто другое немыслимо. Погонщик мулов, рядом с которым лежал дон Люис, слышал весь этот разговор и, встав, пошел сообщить обо всем, что случилось, дону Фернандо, Карденио и остальным, а они уже были одеты. Он сообщил им также, что тот человек называет юношу доном, и передал весь разговор, происшедший между ними, и то, что слуга настаивает, чтобы он вернулся домой к отцу, а юноша отказывается. Все это вместе с тем, что им уже было известно о нем, именно прекрасный голос, которым небо одарило его, вызвало в них сильное желание подробнее узнать, кто он такой, а также оказать ему поддержку, если б против него захотели употребить силу. Поэтому они отправились туда, где молодой человек еще разговаривал и спорил со своим слугою. Между тем вышла из комнаты Доротеа, а за ней сильно смущенная донья Клара. Отозвав в сторону Карденио, Доротеа в кратких словах рассказала ему историю певца и доньи Клары, а он сообщил ей о том, что случилось: о приезде слуг, посланных отцом юноши разыскивать его. Сказал он это не так тихо, чтоб донья Клара не могла услышать его слов, и они так взволновали ее, что, если б Доротеа не успела поддержать ее, она упала бы прямо на пол. Карденио просил Доротею вернуться с Кларой к себе в комнату, а он постарается все уладить; они так и сделали. Все четверо слуг, посланных отыскивать Дона Люиса, вошли уже теперь на постоялый двор и, окружив юношу, настаивали, чтобы он тотчас же, не медля ни минуты, вернулся домой утешить своего отца. Но он ответил, что никоим образом не может вернуться, пока не покончит с одним делом, от которого зависит его честь, жизнь и душа. Слуги стали теснить его, говоря, что ни за что не вернутся домой без него

и отвезут его туда по доброй его воле или силой.

- Этого вы не сделаете, - возразил дон Люис, - если не хотите увезти меня мертвым, хотя, как бы вы ни увезли меня, все равно вы лишите меня жизни.

В это время подошли уже на ссору большинство находившихся на постоялом дворе, в особенности же Карденио, дон Фернандо, его товарищи, судья, священник, цирюльник и Дон Кихот, которому казалось, что нет больше нужды стеречь замок. Карденио, знавший уже историю юноши, спросил тех, которые желали увезти его, что побуждает их увозить с собой этого молодого человека против его желания.

- Нас побуждает к тому, - ответил один из четырех, - желание вернуть жизнь его отцу, которому - вследствие отсутствия этого кабальеро - грозит опасность потерять ее.

На это дон Люис сказал:

- Считаю излишним, чтобы здесь распространялись о моих делах; я свободен и вернусь, если пожелаю, а если нет,- никто из вас не может принудить меня к тому силой.

- Вашу милость принудит к тому благоразумие, - сказал слуга, - если же у вашей милости его недостаточно, у нас хватит его настолько, чтобы исполнить то, для чего мы сюда приехали, и что велит нам наш долг.

- Давайте исследуем это дело основательно, - сказал судья.

Но слуга, знавший его, потому что он был их соседом по дому, ответил:

- Разве, милость ваша сеньор оидор, вы не узнаете этого кабальеро, сына вашего соседа, бежавшего из дома своего отца в одежде, столь неприличествующей его званию, как вы это сами можете видеть?

Судья взглянул тогда на юношу внимательнее и, узнав, обнял его и сказал:

- Что это за ребяческие выходки, дон Люис? Или же какие столь важные причины могли заставить вас путешествовать таким образом и в платье, столь мало подходящем к вашему общественному положению?

Слезы выступили на глазах у юноши, и он не мог ответить ни слова. Судья велел четырем слугам подождать, сказав им, что все устроится хорошо, и, взяв за руку дона Люиса, отошел с ним в сторону и спросил его, почему он предпринял путешествие сюда.

В то время как судья предлагал ему этот и другие вопросы, у ворот постоялого двора раздались громкие крики, а причина их была та, что двое приезжих, которые провели ночь на постоялом дворе, видя, что все заняты желанием узнать, что такое ищут четверо слуг, возымели намерение уйти, не заплатив за ночлег. Однако хозяин, следивший с гораздо большим вниманием за своими делами, чем за чужими, задержал их, когда они выходили из ворот, потребовал с них платы за постой и поносил их нечестное намерение такими словами, что побудил их ответить ему кулаками; и они принялись за это дело так усердно, что бедный хозяин был вынужден закричать и просить о помощи. Хозяйка и ее дочь не видели никого незанятого, кто мог бы им помочь, кроме Дон Кихота, и потому хозяйская дочь сказала ему:

- Помогите, ваша милость, сеньор рыцарь, доблестью, дарованной вам Богом, моему бедному отцу, которого двое злых людей молотят, как сноп хлеба.

На это Дон Кихот очень хладнокровно и с большим спокойствием ответил:

- Прекрасная девушка, ваша просьба не может быть в настоящее время принята во внимание, потому что мне воспрещено пускаться в новые приключения, пока я не доведу до конца одно, исполнить которое я обязался данным мною словом. Но, чтобы услужить вам, я смогу сделать то, что сейчас скажу: бегите и передайте вашему отцу, чтобы он выдерживал это сражение насколько возможно и ни в каком случае не давал бы себя победить, пока я не испрошу разрешения у принцессы Микомиконы помочь ему в его затруднительном положении, и, если она даст мне это разрешение, будьте уверены, что я выведу его из беды.

- Ах, грешная я! - воскликнула Мариторнес, стоявшая тут же. Прежде чем ваша милость получит разрешение, о котором вы говорите, господин мой окажется уже на том свете!

- Дозвольте мне только, сеньора, получить разрешение, о котором я говорю, - ответил Дон Кихот, - а когда я его получу, не столь важно, если ваш господин и окажется на том свете, потому что я и оттуда достану его наперекор всему миру, если б он воспротивился тому, или же по меньшей мере я так отомщу за вас тем, которые отправили его туда, что вы останетесь вполне довольны.

Не сказав больше ни слова, он подошел к Доротее, опустился перед нею на колени и попросил ее в выражениях рыцарских и отважных, не угодно ли будет ее величию дать ему разрешение оказать помощь и поддержку начальнику этой крепости, попавшему в великую беду. Принцесса охотно дала ему просимое разрешение, и он тотчас же, продев щит на руку, взялся за меч и поспешил к воротам, где двое постояльцев все еще наносили побои хозяину. Но лишь только Дон Кихот дошел туда, он вдруг остановился и стоял в недоумении, хотя Мариторнес и хозяйка спрашивали, отчего он медлит и пусть же скорей окажет помощь их господину и мужу.

- Я медлю оттого, - сказал Дон Кихот, - что мне не дозволено обнажать меч против оруженосного люда; но позовите сюда моего оруженосца Санчо, - ему подобает и приличествует эта защита и мщение.

Это происходило у ворот постоялого двора, где пинки и кулачные удары так и сыпались, и все в ущерб хозяину и к величайшему гневу Мариторнес, хозяйки и ее дочери, приходивших в отчаяние при виде трусости Дон Кихота и печального положения, в котором оказался их муж, господин и отец.

Но оставим их там, потому что найдется, кто ему поможет, а нет - пусть молчит и терпит тот, кто отваживается на большее, чем позволяют ему его силы, и отойдем на пятьдесят шагов назад послушать, что ответил дон Люис судье, когда тот отвел его в сторону, спрашивая о причине его путешествия пешком и в столь жалкой одежде. На это юноша схватил его руки и крепко сжал, словно в знак того, что сильное горе давит ему сердце, и, проливая обильные слезы проговорил:

- Сеньор мой, я могу сказать вам только одно: с той минуты, когда по воле неба и благодаря нашему соседству я увидел сеньору донью Клару, вашу дочь и мою повелительницу, с той же минуты она сделалась неограниченной властительницей над моей волей, и если ваша воля, истинный отец и сеньор мой, не воспротивится тому, сегодня же она сделается моей супругой. Для нее покинул я дом отца моего, для нее надел я это платье, чтобы следовать за нею всюду, как стрела направляется к своей цели или как мореход стремится за путеводной звездой. Она не знает о моих желаниях более того, что могли поведать ей иногда издали глаза мои, полные слез. Вам, сеньор, известно о богатстве и знатности моих родителей и то, что я единственный их наследник. Если вы думаете, что это достаточные преимущества, чтобы вы могли решиться вполне осчастливить меня, то примите меня тотчас же своим сыном, потому что, хотя бы даже мой отец, побуждаемый иными намерениями, отнесся бы неблагосклонно к тому счастию, которое я сумел себе отыскать, всемогущее время обладает большею властью переделывать и изменять события, чем человеческая воля.

Сказав это, влюбленный юноша умолк, а судья, слушавший его, был поражен, смущен и удивлен как остроумным способом, каким дон Люис открыл ему свои чувства, так и тем положением, в котором он сам очутился, не зная, как ему поступить в столь неожиданных для него обстоятельствах. Поэтому он ничего другого не ответил, как только просил его пока успокоиться и убедить своих слуг не увозить его сегодня, чтобы иметь время хорошенько обсудить, что в интересах всех было бы лучше всего сделать. Дон Люис поцеловал ему руки насильно и даже оросил их слезами, что могло бы смягчить и мраморное сердце, а не только сердце судьи, который, как умный человек, сразу понял, насколько этот брак был бы хорош для его дочери, хотя он и желал бы, если б оказалось возможным, осуществить его с согласия отца дона-Люиса, а этот последний, как он знал, имел в виду доставить сыну высокое общественное положение.

Между тем двое проезжих уже помирились с хозяином, так как они скорее благодаря увещеваниям и добрым словам Дон Кихота, чем вследствие угроз, заплатили хозяину все, что он требовал от них. Слуги дона Люиса ждали, чем кончится разговор его с судьей и к какому решению придет молодой их господин, как вдруг дьявол, который никогда не спит, повел дело таким образом, что в это самое время на постоялый двор зашел цирюльник, у которого Дон Кихот отнял шлем Мамбрино, а Санчо Панса - сбрую его осла, обменяв ее на сбрую своего Серого. В то время как цирюльник отводил осла своего в конюшню, он здесь увидел Санчо Пансу, чинившего вьючное седло. Лишь только он увидел это седло, тотчас же он узнал его и отважно бросился на Санчо, говоря:

- А! Дон вор, попались вы мне в руки! Давайте-ка сюда мой таз и мое вьючное седло со всей сбруей, которую вы у меня украли!

Санчо, видя, что на него так неожиданно напали, и услыхав обращенные к нему бранные слова, одной рукой схватился за седло, а другой нанес цирюльнику такой удар, что кровь потекла у него изо рта. Но, несмотря на это, цирюльник все же не выпустил из рук свою добычу и, крепко держа седло, закричал таким громким голосом, что все бывшие на постоялом дворе прибежали на этот шум и ссору.

- Сюда! Во имя короля и правосудия! - кричал цирюльник. - Я желаю вернуть себе свою собственность, а этот вор, этот грабитель на больших дорогах хочет убить меня!

- Ты лжешь, - ответил Санчо, - я не грабитель на больших дорогах, потому что мой господин, Дон Кихот, взял добычу эту в честном бою.

Дон Кихот, присутствовавший тут же, был очень доволен, видя, как хорошо защищается и нападает его оруженосец, и с этого времени и впредь он стал считать его человеком храбрым и решил в сердце своем, при первом же представившемся случае посвятить его в рыцари, так как ему казалось, что он не осрамит рыцарское звание. В числе остальных доводов в свою защиту цирюльник во время ссоры, между прочим, сказал:

- Сеньоры, это вьючное седло так же несомненно мое, как и смерть, должником которой я состою перед Богом, и я знаю этот вьюк так хорошо, как если бы я сам его родил, и вот и осел мой в конюшне, который не даст мне солгать. А не верите - прикиньте к нему седло, и если оно не придется как вылитое, пусть я буду подлецом на всю жизнь. И еще вот что: в тот же самый день, когда у меня отняли вьюк, у меня отняли также и новый медный таз, ни разу не бывший в употреблении и стоивший добрых полчервонца.

Тут Дон Кихот не мог дольше сдержаться, чтобы не ответить, и, встав между двумя спорившими и разделив их, положил седло на землю, чтобы все могли видеть его, пока не выяснится истина, и сказал:

- Все вы, милости ваши, видите несомненное и очевидное заблуждение, в которое впал этот добрый оруженосец, так как он называет тазом то, что было, есть и будет шлемом Мамбрино, который я у него отнял в честном бою и обладателем которого сделался законным и дозволенным путем. Что же касается вьючного седла, я в это не вмешиваюсь; и относительно его могу сказать только то, что мой оруженосец Санчо просил у меня позволения снять сбрую с коня побежденного этого труса и украсить им своего коня. Я дал ему просимое разрешение, и он взял сбрую. Что же касается того, что сбруя превратилась во вьючное седло, не могу указать другой причины, кроме столь обычной, а именно: такого рода превращения часто случаются в делах рыцарства. А для подтверждения сказанного беги, Санчо, сын, и принеси сюда шлем, который добрый этот человек считает тазом.

- Ей-богу, сеньор, - сказал Санчо,- если у нас нет другого доказательства нашего мнения, чем то, на которое указывает ваша милость, то шлем Малино {Санчо говорит Малино вместо Мамбрино.}[ ]такой же таз, как и сбруя этого доброго человека - вьючное седло.

- Делай то, что я тебе приказываю, - ответил Дон Кихот, ведь не все же вещи в этом замке находятся во власти волшебства.

Санчо пошел за тазом, принес его, и, как только Дон Кихот его увидел, он взял таз в руки и сказал:

- Посмотрите, ваши милости, с какими глазами мог этот оруженосец уверять, будто это вот таз для бритья, а не шлем, как я говорил? Клянусь рыцарским орденом, к которому принадлежу: это тот самый шлем, который я у него отнял, и я ничего к нему не прибавлял и не убавлял.

- В этом не может быть сомнения,- сказал Санчо, - так как с тех пор, что мой господин завоевал этот шлем, он надевал его в одном лишь сражении, когда освободил несчастных колодников, и не будь тогда у него этого таза-шлема, ему пришлось бы плохо, потому что в той схватке не было недостатка в бросании каменьями.