Часть первая. Глава XXI. в которой идет речь о славном приключении - богатой добыче шлема Мамбрино[1 ]и других событиях, случившихся с непобедимым нашим рыцарем

[1] Волшебный шлем сарацинского короля Мамбрино, делавший неуязвимым того, кто его носил.

В это время стал накрапывать небольшой дождик, и Санчо хотел было укрыться от него в валяльных мельницах, но Дон Кихот, вследствие недавней жестокой шутки, чувствовал такое отвращение к ним, что наотрез отказался идти туда. Итак, свернув вправо, они выехали на другую дорогу, сходную с той, по которой ехали накануне. Вскоре Дон Кихот заметил всадника, на голове которого было что-то блестевшее, точно золото, и едва он увидел его, как обернулся к Санчо и сказал:

- Мне кажется, Санчо, что нет пословицы, которая не заключала бы в себе истины, потому что все они - изречения, почерпнутые из самого опыта, этого родоначальника всех наук; в особенности же справедлива пословица гласящая: "Где закрывается одна дверь, открывается другая". Говорю это потому, что, если сегодняшней ночью судьба закрыла перед нами дверь приключения, которого мы искали, и ввела нас в обман с валяльными мельницами, теперь она растворяет перед нами настежь дверь к другому, лучшему и более надежному приключению, и если я не сумею войти в эту дверь, вина будет моя, и мне нельзя будет приписать ее ни малому знанию валяльных мельниц, ни темноте ночной. Говорю это потому, что, если я не ошибаюсь, нам навстречу едет человек со шлемом Мамбрино на голове, с тем самым шлемом, ради которого я дал известную тебе клятву.

- Обдумайте хорошенько, ваша милость, что вы говорите, и еще больше то, что вы делаете, - сказал Санчо, - так как я не желал бы, чтобы явились новые валяльные мельницы, которые окончательно изваляли бы нас и отшибли бы у нас всякое соображение.

- Черт побери этого человека,- воскликнул Дон Кихот,- что общего между шлемом и валяльными мельницами?

- Ничего не знаю, - ответил Санчо, - но, по чести, если б я мог так много говорить, как прежде, быть может, я привел бы вам такие доводы, которые убедили бы милость вашу, насколько вы ошибаетесь в том, что говорите.

- Как могу я ошибаться в том, что говорю, сомневающийся предатель,- воскликнул Дон Кихот. - Скажи мне, не видишь ты, что ли, рыцаря, едущего нам навстречу верхом на сером в яблоках коне, а на голове у него золотой шлем?

- То, что я вижу и могу различить,- ответил Санчо, - это человек верхом на сером осле, как и мой, а на голове у него что-то блестящее.

- Но ведь это-то и есть шлем Мамбрино, - сказал Дон Кихот. - Отъезжай в сторону и оставь меня одного с ним, и увидишь, как я, не говоря ни слова, чтобы сберечь время, кончу это приключение и овладею столь вожделенным мною шлемом.

- Отъехать в сторону - моя забота, - сказал Санчо, - но дай бог, повторю я снова, чтоб это оказался душистый майоран {Санчо намекает на старинную испанскую пословицу: "Дай бог, чтоб это был бы душистый майоран и он не превратился бы в полевой тмин".}, а не валяльные мельницы.

- Я уже говорил тебе, брат, чтоб ты даже и мысленно не напоминал мне о деле с валяльными мельницами, - сказал Дон Кихот, - иначе, клянусь, я ничего больше не скажу, а изваляю тебе душу в теле.

Санчо замолчал, опасаясь, чтобы господин его не исполнил угрозы, которую он ему бросил в лицо, словно мяч.

Что же касается шлема, коня и рыцаря, усмотренных Дон Кихотом, дело обстояло следующим образом: в той окрестности было два села и одно из них такое маленькое, что там не было ни аптеки, ни цирюльника; в соседнем же селе было и то и другое; итак, цирюльник большого села обслуживал меньшее, где одному больному нужно было пустить кровь, а другому побрить бороду. Для этого-то и ехал цирюльник и вез с собой медный таз для бритья. Но как раз в это самое время по воле судьбы пошел дождик, и, чтобы не испортилась его, должно быть, новая шляпа, цирюльник надел себе на голову таз, а так как он был хорошо вычищен, то и блестел на расстоянии полмили. Цирюльник ехал на сером осле, как и сказал Санчо, а Дон Кихоту представилась и серая в яблоках лошадь, и рыцарь, и золотой шлем, потому что все, что попадалось ему на глаза, он с необычайной легкостью приурочивал к своему бреду о рыцарстве и к странным своим фантазиям.

Увидав, что бедный всадник приближается, Дон Кихот, не обменявшись с ним ни словом, устремился на него во весь карьер Росинанта с поднятым копьем и с намерением проткнуть им его насквозь. Когда же он совсем близко подъехал к нему, Дон Кихот, не умеряя ярости своего натиска, крикнул:

- Защищайся, презренное созданье, или же отдай добровольно то, что принадлежит мне по праву.

Цирюльник, ехавший ни о чем не думая и ничего не опасаясь, увидав привидение, которое неслось ему навстречу, не нашел другого средства избежать удара копьем, как свалиться с осла, и, едва коснувшись земли, он поднялся легче серны и пустился бежать по полю с такой быстротой, что его не догнал бы и ветер. Таз, упавший с его головы, остался лежать на земле, чем Дон Кихот и удовлетворился, говоря, что бежавший язычник поступил умно и подражал примеру бобра, который, видя, что его преследуют охотники, откусывает собственными зубами то, ради чего, как ему подсказывает его природный инстинкт, его преследуют. Дон Кихот велел Санчо поднять шлем, и тот, взяв его в руки, сказал:

- Ей-богу, превосходный таз для бритья, и стоит он восемь реалов, как один мараведис {Мелкая испанская монета - грош, полушка.}.

Затем он передал таз своему господину, который сейчас же надел его на голову, и, повертывая то в ту, то в другую сторону, отыскивал забрало, но, не найдя его, он сказал:

- Наверное язычник, для которого впервые был выкован этот знаменитый шлем, имел громадную голову; а хуже всего то, что недостает половины шлема.

Когда Санчо услышал, что Дон Кихот называет таз для бритья шлемом, он не мог удержаться от смеха, но, вспомнив гнев своего господина, тотчас же остановился.

- Над чем ты смеешься, Санчо? - спросил Дон Кихот.

- Я смеюсь, - ответил Санчо, - думая о том, какую большую голову должен был иметь язычник, которому принадлежал этот шлем, точь-в-точь похожий на тазик цирюльника.

- Знаешь ли что, Санчо? Мне кажется, что этот знаменитый, очарованный шлем по какой-нибудь странной случайности попал в руки человеку, который не сумел ни понять его ценности, ни судить о ней, и, не ведая, что творит, увидав, что шлем из чистейшего золота, вероятно, расплавил одну половину, чтобы выручить ее стоимость, а из другой половины сделал это вот, столь похожее на тазик для бритья, как ты говоришь. Но что бы то ни было, для меня, узнавшего этот шлем, превращение его неважно, так как в первом же местечке, где найдется кузнец, я поправлю его, и поправлю таким образом, что его не только не превзойдет, но даже и не сравнится с ним тот шлем, который был выкован богом кузнечного дела для бога войны {Оружие, выкованное Вулканом для Марса.}. А до тех пор буду носить его хоть таким, потому что лучше что-нибудь, чем ничего; тем более что в теперешнем своем виде он вполне может защитить меня от удара камнем.

- Пожалуй, что так, - сказал Санчо, - если только не будут бросать камней пращою, как это было в стычке двух войск, когда вашей милости вышибли коренные зубы и сломали посудину, где хранился тот благословенный напиток, от которого меня вырвало всеми моими внутренностями.

- Я не очень-то жалею об этой потере, - сказал Дон Кихот, - ведь ты, Санчо, знаешь, что я храню рецепт бальзама у себя в памяти.

- И я тоже храню его в памяти,- ответил Санчо, - но если я когда-либо изготовлю его или возьму в рот, пусть настанет последний час моей жизни! Тем более что я не намерен ставить себя в такое положение, чтобы нуждаться в нем, так как я с помощью всех пяти моих чувств постараюсь и себя оберегать от ран, и никому не наносить их. А о том, что меня еще раз могут подбросить на одеяле, я ничего не скажу; такого рода неприятности трудно предупредить, и, случись они, ничего другого не остается, как только хорошенько втянуть в себя плечи, задержать дыхание, закрыть глаза и предоставить себя судьбе и одеялу, куда бы они ни привели вас.

- Ты плохой христианин, Санчо,- сказал, услыхав это, Дон Кихот, - ибо ты никогда не забываешь обиды, которую нанесли тебе. Но знай, что благородному и великодушному сердцу несвойственно обращать внимание на пустяки. Стал ты хромать, что ли, или тебе переломали ребра, или разбили голову, что ты не можешь забыть этой шутки? Ведь если хорошенько разобрать дело, ясно, что это была лишь шутка и забава; прими я это иначе, то давно бы уже вернулся туда и, чтобы отомстить за тебя, наделал бы больше бед, чем наделали их греки, мстя за похищение Елены, которая - если бы она жила в наши дни или моя Дульсинея в то время, - наверное, не славилась бы так своей красотой, как она теперь славится ею.

И с этими словами Дон Кихот испустил вздох, послав его к небесам. А Санчо сказал:

- Пусть все это сойдет за шутку, так как отомстить в действительности нельзя. Но я знаю, какого качества была и шутка и действительность, и знаю также, что и то и другое не изгладится из моей памяти, как и не снимется с моих плеч. Но, в сторону это, а скажите мне, ваша милость, что нам делать с серым в яблоках конем, столь похожим на серого осла, которого тот Мартино, вышибленный вашей милостью из седла, оставил здесь на произвол судьбы? Судя по тому, как он задал стрекача и пустился наутек, навряд ли он когда-нибудь вернется за своим ослом, а, клянусь моей бородой, осел этот очень недурен.

- Не в моих обычаях, - ответил Дон Кихот, - обирать тех, кого я побеждаю, и не в правилах рыцарства отнимать у них коней и оставлять их пешими, разве только в случае, когда победитель лишился в битве собственного коня; тогда лишь ему разрешается присвоить себе лошадь побежденного в качестве законной военной добычи; так что, Санчо, оставь этого коня, или осла, или чем бы ты ни желал его считать, потому что, лишь только хозяин его увидит, что мы удалились отсюда, он вернется за ним.

- Богу известно, как охотно я взял бы его с собой, - сказал Санчо, - или, по крайней мере, обменял бы его на моего осла, который мне кажется не таким хорошим. Вот уж верно, что законы рыцарства стеснительны, так как они не дают простора даже для обмена одного осла на другого; но я желал бы знать, нельзя ли мне обменять хоть сбрую?

- Относительно этого я не совсем уверен, - ответил Дон Кихот, - а в виду моего сомнения, пока я не буду лучше осведомлен, пожалуй, обменяй сбрую, если в ней для тебя крайность.

- Такая крайность, - сказал Санчо, - что, если бы сбруя предназначалась лично для меня, и тогда она не могла бы мне быть нужнее.

Воспользовавшись тотчас же данным ему разрешением, Санчо устроил mutatio capparum {Mutatio capparum (лат.) - перемена облачения римских епископов и кардиналов, ежегодная церемония, происходившая на Пасху, когда все зимние меховые облачения менялись на шелковые.} и так роскошно вырядил своего осла, что он оказался куда красивее прежнего. После этого господин и слуга позавтракали остатками припасов, взятых с вьючного мула священнослужителей, и напились воды из ручья, протекавшего близ валяльных мельниц, на которые они не оглянулись, так велико было их отвращение к этим мельницам из-за страха, на них нагнанного ими. Позабыв свой гнев и даже свою грусть, они сели верхом и, не следуя по определенной дороге (потому что заранее выбирать определенную дорогу было не в обычае у странствующих рыцарей), поехали туда, куда вздумалось Росинанту, руководившему волей своего господина, а также и осла, который всегда в добром согласии и дружбе следовал за ним всюду, куда бы он его ни повел. Тем не менее они очутились снова на большой дороге и ехали по ней наугад, без всякого определенного намерения. Пока они так ехали, Санчо сказал своему господину:

- Сеньор, не разрешите ли вы мне, ваша милость, немного поболтать с вами, потому что, с тех пор как вы наложили на меня строгий запрет молчания, у меня внутри сгнило более четырех вещей и теперь на кончике языка вертится одна, которую мне бы не хотелось погубить даром.

- Скажи ее, - разрешил Дон Кихот, - и будь краток в твоей речи, так как никакая речь - если она длинна - не может доставить удовольствия.

- Итак, я скажу, сеньор, - ответил Санчо, - что вот уже несколько дней я размышляю над тем, как мало можно приобрести и выиграть, отправляясь в поиски за приключениями, подобными тем, которые отыскивает ваша милость по этим пустынным местностям и перекресткам дорог, где, если и удастся одержать победу и преодолеть самые большие опасности, никто этого не увидит и не узнает, и, таким образом, ваши подвиги останутся навеки в забвении, к ущербу намерениям вашей милости и того, чего они заслуживают. Поэтому, мне кажется, было бы лучше (разве только ваша милость рассудит иначе), чтобы мы отправились к какому-нибудь императору или другому великому принцу, ведущему войну. На службе у него ваша милость могла бы выказать личные свои достоинства - необычайную силу и еще большую прозорливость своего ума. Увидав все это, государь, которому мы будем служить, должен будет волей-неволей наградить нас каждого по заслугам, и там наверное найдется кто-нибудь, кто опишет подвиги вашей милости, чтобы память о них сохранилась на вечные времена. О своих подвигах не говорю ничего, потому что они не должны переходить за пределы службы оруженосца, хотя могу сказать, что если в обычаях рыцарства описывать также и подвиги оруженосцев, не думаю, чтобы не сообщили и о моих.

- Ты рассуждаешь недурно, Санчо, - ответил Дон Кихот, - но до того времени нужно странствовать по свету как бы для испытания, в поисках за приключениями, и успешно справившись с некоторыми из них, приобрести такое имя и такую славу, чтобы рыцарь, явившись ко двору какого-нибудь великого монарха, был уже известен своими подвигами. Тогда мальчики, едва увидев его въезжающим в городские ворота, все побегут за ним, окружат его и закричат: "Вот он, Рыцарь Солнца, или Рыцарь Змей, или какой-нибудь другой эмблемы, под которой он совершал великие свои подвиги. Вот тот, скажут они, кто победил в поединке столь могучего великана Брокабруно; тот, кто сумел с великого Мамелюка Персии снять чары, в которых он томился девятьсот лет". Так из уст в уста будут прославлять его подвиги, и тотчас на крик мальчиков и остального народа появится у окна королевского дворца сам король того королевства. И лишь только он увидит рыцаря, узнав его по его доспехам или по девизу на щите, он не преминет воскликнуть: "Эй вы, все рыцари моего двора, выходите встречать цвет рыцарства, явившийся к нам!" Услыхав его приказ, все выбегут, и сам король сойдет до середины лестницы, крепко-крепко обнимет приезжего, приветствуя его поцелуем в уста, и тотчас же поведет за руку в покои сеньоры королевы, где рыцарь увидит ее с инфантой, ее дочерью, которая должна быть одной из самых прекрасных и одаренных такими совершенствами девушкой, какую лишь с величайшим трудом можно найти на всем пространстве земного шара. И тут же немедленно случится, что она вскинет глаза на рыцаря, а он - на нее, и каждый из них явится перед другим скорее божественным, чем земным существом. Не зная как и почему, они окажутся пойманными и запутанными в нерасторгаемых сетях любви, и сердца их наполнятся великой тревогой, потому что они не будут знать, как им говорить, чтобы друг другу открыть свои чувства и муки. Из покоя королевы рыцаря поведут, наверное, в какую-нибудь богато убранную комнату дворца, где, сняв с него доспехи, принесут ему роскошную алую епанчу, которую он накинет на себя; и если он был красив в доспехах, таким же и еще лучше будет он казаться в камзоле. По наступлении ночи рыцарь сядет ужинать с королем, королевой и инфантой, с которой он не спустит глаз и будет смотреть на нее украдкой от окружающих, а инфанта сделает то же самое и с той же осторожностью, потому что, как я уже говорил, она очень рассудительна и умна. Лишь только уберут со стола, неожиданно войдет в зал маленький, уродливый карлик с прекрасной дуэньей, которая шествует за ним между двумя великанами и предлагает какое-нибудь предприятие, задуманное древнейшим мудрецом, с тем что, кто успешно доведет это дело до конца, будет признан лучшим рыцарем в целом мире. Король тотчас же прикажет, чтобы все присутствующие рыцари испытали свои силы, но никто из них не сумеет выполнить и окончить этого дела, исключая лишь приезжего рыцаря, что послужит еще к большему возвеличению его славы и сильно обрадует инфанту: она сочтет себя счастливой и вполне вознагражденной за то, что остановила и сосредоточила свои помыслы на столь возвышенном предмете. Лучше же всего то, что этот король, или принц, или кто бы он ни был ведет упорную войну с другим, таким же могущественным, как и он, а приезжий рыцарь (по истечении нескольких дней, проведенных им во дворце) просит у него разрешения служить ему в этой войне. Король с величайшей охотой дает ему разрешение, рыцарь вежливо целует ему руку за оказанную милость. В туже ночь прощается он со своей сеньорой инфантой у решетки сада, куда выходят окна ее спальни и где он много раз уже говорил с нею, причем посредницей и доверенным лицом была девушка, на которую инфанта вполне полагается. Он вздыхает, она падает в обморок, девушка бежит за водой; она очень волнуется, потому что настает утро, и, оберегая честь своей госпожи, боится, чтобы их не накрыли. Наконец инфанта приходит в себя, протягивает рыцарю сквозь решетку белые свои руки; он целует их тысячу и тысячу раз и омывает слезами. Они уславливаются, каким образом давать друг другу знать о счастливых или несчастных событиях своей жизни; принцесса умоляет рыцаря вернуться как можно скорей; он ей это обещает со многими клятвами; снова целует ей руки и прощается с таким горем на душе, что едва тут же не расстается с жизнью. Затем он идет к себе в комнату; бросается на постель; не может заснуть из-за тоски от разлуки; встает рано утром; идет прощаться с королем, королевой и инфантой; король и королева, прощаясь с ним, говорят, что сеньора инфанта нездорова и не может принять посетителей. Рыцарь думает, что она заболела от горя вследствие разлуки с ним; он взволнован до глубины души и чуть не обнаруживает, как сильно он терзается. Девушка-посредница присутствует при этом; она все подмечает; идет пересказать обо всем своей сеньоре, которая слушает ее со слезами и говорит, что одно из величайших ее огорчений - неведение, кто ее рыцарь и королевского ли он происхождения или нет. Прислужница девушка уверяет инфанту, что столько учтивости, благородства и мужества, какими обладает ее рыцарь, могут встретиться только у человека знатного королевского рода. Горюющая принимает это утешение и старается казаться веселой, чтобы не возбудить подозрений в своих родителях, и по истечении двух дней появляется всюду. Рыцарь уже уехал; он сражается на войне, побеждает врагов короля, завоевывает много городов, торжествует во многих битвах, возвращается ко двору, видится с инфантой на прежнем условленном месте, и они сговариваются, чтобы в награду за свои подвиги он просил у короля ее себе в жены. Король не соглашается отдать ее замуж за рыцаря, потому что не знает, кто он такой, но тем не менее, похитит ли он ее, или каким-нибудь иным образом, инфанта становится его женой, и отец ее со временем считает это за великое счастье, так как выясняется, что рыцарь - сын могущественного короля, не знаю какого королевства, думаю, что оно, должно быть, не занесено на карту. Король умирает; инфанта наследует престол, словом, рыцарь делается королем. Тут-то немедленно он осыпает щедротами своего оруженосца и всех тех, кто ему помог достигнуть столь высокого положения. Оруженосца своего он женит на девушке инфанты, на той, конечно, которая была посредницей их любви, а она дочь знатного герцога.

- Этого я и желаю, эта игра как раз мне на руку, - воскликнул Санчо, - и я буду придерживаться ее, потому что все точь-в-точь должно случиться с вашей милостью под прозвищем Рыцаря Печального Образа.

- Не сомневайся в этом, Санчо,- ответил Дон Кихот, - потому что таким же способом и по тем же ступеням, которые я описал тебе, странствующие рыцари поднимаются и поднимались до сана королей и императоров. Теперь нужно лишь одно: узнать, кто из королей, христианских или языческих, ведет войну и имеет красавицу дочь; но времени у нас достаточно подумать об этом, потому что, как я уже говорил тебе, прежде чем явиться ко двору, надо сперва приобрести славу в других местах. Мне недостает и еще одной вещи: так как, предположив, что нашелся король, ведущий войну и имеющий красавицу дочь и что я приобрел неимоверную славу во всей вселенной, я все же не знаю, как могло бы оказаться, что я королевского рода или по меньшей мере, троюродный брат какого-нибудь императора; потому что король не захочет отдать мне свою дочь в жены, пока он сначала не удостоверится в этом, и тут никакие громкие подвиги мне не помогут. Итак, из-за этой недохватки, я боюсь потерять все, что заслужил доблестью руки своей. Правда, что я - идальго известной фамилии, имею собственность и землю, вправе требовать за обиду вознаграждения в пятьсот суэльдос {По древнему испанскому закону за обиду, нанесенную идальго - его личности, чести или имуществу, - платили штраф в пятьсот суэльдос. За обиду, нанесенную простолюдину, он - судя по занимаемому им положению - получал меньшую сумму.}, и может случиться, что мудрец, которому предстоит написать мою историю, так разъяснит родство мое и происхождение, что я окажусь в пятом или шестом колене внуком короля. Ты должен знать, Санчо, что происхождение и родословная бывают двоякого рода: одни происходят и ведут свой род от принцев и монархов, но мало-помалу время приводит их род к упадку, и он кончается точкой, подобно пирамиде; другие же берут начало от предков-простолюдинов, но поднимаются со ступеньки на ступеньку выше и выше, пока не сделаются знатными вельможами; так что разница состоит в том, что одни перестали быть тем, чем были прежде, а другие стали тем, чем они не были. И могло бы случиться, что и я принадлежу к числу тех, род которых был велик и славен; оно так и окажется после внимательной проверки, а тогда король, будущий тесть мой, должен удовлетвориться этим. Если же он не удовлетворится, инфанта полюбит меня так пламенно, что наперекор воле отца изберет своим супругом и повелителем, хотя бы она достоверно знала, что я сын водовоза. Если же нет, - в таком случае придется похитить ее и увезти, куда мне вздумается, так как время или смерть должны же положить конец гневу ее родителей.

- Сюда подходит также и то, - сказал Санчо, - что говорят некоторые повесы: "Не проси, как милости, того, что можешь взять силой", хотя было бы еще более кстати сказать: "Лучше скачок через забор, чем молитва добрых людей". Говорю это к тому, что, если бы сеньор король - тесть вашей милости - не захотел бы снизойти и отдать вам сеньору инфанту, только и остается, как говорит ваша милость, похитить ее и увезти куда-нибудь. Но беда в том, что, пока вы не помиритесь с родителями и не будете в состоянии наслаждаться своим королевством, несчастный оруженосец останется на бобах по части награды, разве только девушка-посредница, которая должна стать его женой, убежит вместе с инфантой и он будет делить с нею свои дни невзгод, пока наконец небо не распорядится иначе; так как, я думаю, господин оруженосца может тотчас же отдать ее ему в законные супруги.

- Этому никто не может воспрепятствовать, - сказал Дон Кихот.

- В таком случае, - ответил Санчо,- нам ничего не остается, как только предать себя в руки Божьи и предоставить судьбе вести нас, куда ей вздумается.

- Да пошлет нам бог, - сказал Дон Кихот, - и то, чего я желаю, и то, что тебе, Санчо, нужно, и пусть будет ничтожным тот, кто считает себя ничтожным.

- С богом, - сказал Санчо. - Я же старый христианин, и, чтобы быть графом, этого совершенно достаточно.

- Более чем достаточно, - подтвердил Дон Кихот. - А если б ты и не был старым христианином, невелика беда, так как, будучи королем, я легко могу пожаловать тебе дворянство, и тебе не надо ни покупать его, ни получать его за заслуги; потому что, если я тебя возведу в графы, тем самым ты мгновенно станешь кабальеро, и пусть себе говорят, что хотят, но, по чести, как бы они ни досадовали, придется им называть тебя "ваша милость".

- Поверьте, - сказал Санчо, - что я сумею, как следует, поддержать свой дитул.

- Титул, должен ты сказать, а не дитул, - поправил его господин.

- Пусть так, - ответил Санчо, - я говорю, что знаю, как себя вести, потому что, клянусь жизнью, я был некоторое время церковным сторожем при одном братстве, и одежда сторожа так шла ко мне, что все говорили, будто я по осанке своей мог бы быть старшиной того же братства. А что же будет, если я накину на плечи герцогскую мантию или оденусь в золото и жемчуг, по обычаю иностранных графов? Не сомневаюсь, что придут за сто миль смотреть на меня.

- Вид у тебя будет недурной, - сказал Дон Кихот, - но придется тебе часто брить бороду, потому что она у тебя такая густая, всклокоченная и нечесаная, что, если ты не будешь отдавать ее по крайней мере каждые два дня под бритву, - уже на расстоянии ружейного выстрела видно будет, кто ты такой.

- Ничего больше не остается сделать, - сказал Санчо, - как только взять цирюльника и держать его в доме у себя на жалованье и даже, если бы оказалось нужным, заставить его следовать за собой, как штальмейстер следует за большим вельможей.

- А почему ты знаешь, - спросил его Дон Кихот, - что за большим вельможей следует штальмейстер?

- Сейчас скажу вам, - ответил Санчо. - Несколько лет тому назад я пробыл месяц в столице, и там я видел, как прогуливался очень маленький господин, про которого говорили, что он очень большой сеньор, а позади него, всюду, куда бы он ни поворачивал, следовал человек верхом, так что казалось, точно он его хвост. Я спросил, почему этот человек не едет рядом с другим, а всегда позади него, и мне ответили: это штальмейстер, и у больших вельмож в обычае водить за собой подобного рода людей. С тех пор я так хорошо это запомнил, что никогда не забываю.

- Признаться, ты прав, - сказал Дон Кихот, - и точно также и ты можешь водить за собой цирюльника, потому что обычаи явились не все вместе и были придуманы не сразу, и ты можешь быть первым графом, за которым будет всюду следовать его цирюльник; к тому же бритье бороды - дело, требующее больше доверия, чем седлание лошади.

- Заботу о цирюльнике предоставьте мне, - сказал Санчо, - а вы, милость ваша, позаботьтесь сделаться королем и меня возвести в графы.

- Да будет так, - ответил Дон Кихот и, подняв глаза, увидел то, о чем мы услышим в следующей главе.