Часть вторая. Глава VII. О том, что произошло у Дон Кихота с его оруженосцем, и о других в высшей степени замечательных событиях

Как только ключница увидела, что Санчо Панса заперся с ее господином, она тотчас же догадалась, к чему клонит дело, и, подозревая, что результатом этого совещания явится решение третьего выезда, она, закутавшись в черную мантию и исполненная досады и смятения, пошла отыскивать бакалавра Сансона Карраско, так как ей казалось, что ему, столь недавнему другу ее господина, умеющему так хорошо говорить с ним, удастся убедить его отказаться от такого безрассудного намерения. Нашла она бакалавра, расхаживающего по двору своего дома, и лишь только увидела его, бросилась, вся взволнованная и дрожащая, к его ногам. Когда Карраско увидел ее с такими признаками смятения и горя, он спросил:

- Что это, сеньора ключница? Что случилось с вами? У вас как будто душа надрывается?

- Ничего не случилось, сеньор Сансон, кроме того что господин мой так и ломится, нет сомнения, что он ломится.

- Как ломится, сеньора? - прервал ее Сансон. - Может, он повредил себе какую-нибудь часть тела?

- Нет, нет, - ответила она. - Это он сам ломится в двери своего безумия. Я хочу сказать, бакалавр души моей, что он хочет опять бросить дом - это уже в третий раз, - чтобы искать по свету то, что он называет счастливыми событиями {Ключница говорит "venturas" - "счастливые события", "происшествия", вместо "aventuras" - "приключения".}, хотя я не понимаю, как он может их называть так. В первый раз его привезли к нам лежащего поперек осла, всего избитого; во второй раз он приехал на возу, запряженном волами, посаженный и запертый в клетке, куда, по его словам, он попал очарованный, и бедняга был в таком состоянии, что его не узнала бы мать, которая его родила: худой, желтый, с глазами, ввалившимися глубоко, до самых перегородок мозга; и, для того чтобы вернуть ему хоть некоторый человеческий образ, я употребила более шестисот яиц, как это известно Богу, всему свету и моим курам, которые не дадут мне солгать.

- Этому я охотно поверю, - сказал бакалавр, - потому что ваши куры такие хорошие, упитанные и благовоспитанные, что они ни за что не сказали бы одной вещи вместо другой, если бы даже и лопнули от этого. Словом, сеньора ключница, нет ничего другого и не случилось другой беды, кроме той, которую, как вы опасаетесь, может натворить сеньор Дон Кихот?

- Да, сеньор, - ответила она.

- В таком случае не беспокойтесь,- сказал бакалавр. - Ступайте в добрый час домой, приготовьте мне к завтраку что-нибудь горячее, а по дороге прочтите молитву святой Аполлонии - если вы ее знаете - потому что и я приду сейчас к вам - и вы увидите чудеса.

- Горе мне! - возразила ключница. - Вы, милость ваша, говорите, чтобы я прочитала молитву святой Аполлонии? Это было бы кстати, если б мой господин недомогал зубами, но ведь он недомогает мозгами.

- Я знаю, что говорю, сеньора ключница, - ответил Карраско, - ступайте домой и не затевайте со мной спора, - ведь я, как вам известно, бакалавр Саламанки, а разве может кто переспорить нас?

После этих слов ключница ушла, а бакалавр тотчас же отправился к священнику, чтобы держать с ним совет о том, о чем будет сообщено в свое время.

Когда Дон Кихот и Санчо заперлись, между ними произошел разговор, который история передает с большой точностью и правдивостью. Санчо сказал своему господину:

- Сеньор, я уже обломал мою жену, так что она отпускает меня с вашей милостью, куда вам будет угодно.

- Уломал, должен ты сказать, Санчо, - поправил его Дон Кихот, - а не обломал.

- Разили два раза, если я верно помню, - сказал Санчо, - я умолял вашу милость не поправлять моих слов, когда вы понимаете, что я хочу сказать; в случае же если вы не понимаете, то скажите: Санчо, или там черт, я не понимаю тебя; если тогда я не сумею объяснить, в чем дело, вы можете меня поправить, потому что я очень сдатлив.

- Не понимаю тебя, Санчо, - тотчас же прервал его Дон Кихот, - решительно не понимаю, что значит: я очень сдатлив.

- Сдатлив, значит, - ответил Санчо, - что я такой.

- Еще менее понимаю тебя теперь,- возразил Дон Кихот.

- Но если вы не можете меня понять, - ответил Санчо, - не знаю, как вам сказать; ничего больше не знаю, помоги мне боже!

- Вот теперь, - сказал Дон Кихот,- я, кажется, догадался, в чем дело. Ты, верно, хотел сказать, что ты такой податливый, сговорчивый, добродушный, подчинишься всему, что я тебе скажу, и сделаешь все, что я укажу тебе.

- Готов биться о заклад, - сказал Санчо, - что вы с самого начала догадались и поняли меня, только вам хотелось меня смутить, чтобы услышать еще двести нелепостей.

- Может, и так, - ответил Дон Кихот, - но, в самом деле, что же говорит Тереса?

- Тереса говорит, - сказал Санчо,- чтобы я хорошенько связал свой палец {Que ate bien mi dedo. Смысл этих слов: чтобы хорошенько позаботился о своих интересах.} с вашей милостью и пусть говорят бумаги, а бороды молчат, потому что, кто условится вперед, - спокойствие найдет, и одно бери лучше - двух я дам тебе; и, говорю я, хоть женский совет и дурен, а кто не слушается его - тот не умен.

- И я говорю то же самое, - ответил Дон Кихот, - продолжай, друг Санчо, не останавливайтесь, сегодня у вас из уст сыплется точно жемчуг.

- Дело в том, - сказал Санчо, - как лучше известно вашей милости, чем мне, все мы подвержены смерти: сегодня мы живы, а завтра нас нет, и за бараном идет и барашек вослед, и никто не может обещать себе на этом свете больше часов жизни, чем Бог пожелает дать их ему; потому что смерть глуха, и, когда она стучится у дверей нашей жизни, она всегда спешит, и ничто не может задержать ее: ни просьбы, ни сила, ни скипетры, ни митры, - если судить по общему мнению и молве и по тому, как нам говорят с кафедр.

- Все это верно, - сказал Дон Кихот, - но я не знаю, к чему ты клонишь?

- Я клоню к тому, - сказал Санчо, - чтобы ваша милость назначила мне определенное жалованье, которое бы шло мне каждый месяц, пока я на службе у вас, и выплачивалось из вашего имущества, так как я не хочу зависеть от милостей, которые приходят или поздно, или плохо, или никогда, а пусть мне Бог поможет тем, что мое. Словом, я хочу знать, что я зарабатываю, будет ли то много или мало, потому что курица начинает класть с одного яйца, и из многих малых составляется одно большое, и пока кой-что приобретается, ничего не теряется. А если действительно случится (чему я не верю и чего не жду), что ваша милость подарит мне тот остров, который вы обещали, я не настолько неблагодарен и не такой скаредный, чтобы не согласиться на оценку дохода с того острова и вычета из него в должном размере моего жалования {Тут непереводимая на русский язык игра слов: Санчо говорит "gâta por cantidad" вместо "rata рог cantidad"; но слово "gâta" значит "кошка", "rata" - "доля, часть", а также и "крыса", - что и вызывает ответ Дон Кихота.}.

- Санчо, друг! - ответил Дон Кихот. - Иногда кошкой быть так же хорошо, как и крысой.

- Готов биться о заклад, - сказал Санчо, - что я не так сказал, но это ничего не значит, потому что ваша милость поняла меня.

- Я так хорошо понял тебя, - ответил Дон Кихот, - что проник в самую глубь твоих мыслей, и прекрасно вижу и знаю, в какую ты метишь цель бесчисленными стрелами твоих пословиц. Слушай, Санчо, я бы охотно назначил тебе жалованье, если б нашел в какой-нибудь из истории странствующих рыцарей пример, который указал и доказал бы мне хотя чрез крохотную щелку, сколько оруженосцы получали ежемесячно или ежегодно. Но я прочел все или большую часть рыцарских историй и не помню, чтоб какой-нибудь рыцарь назначил определенное жалованье своему оруженосцу; я знаю только, что все служили из милости, и, когда менее всего ждали этого - если судьба благоприятствовала их господам, - они награждались островом или чем-либо другим, столь же ценным, и по меньшей мере получали титул и положение. Гели ты, Санчо, довольствуясь этими надеждами и приложениями, согласен опять поступить ко мне на службу, в добрый час; но думать, что я могу отступить от освященного временем старинного обычая странствующего рыцарства, - значило бы думать невозможное. Так что, Санчо mio {Мой Санчо (иск.).}, вернись к себе домой и объясните вашей Тересе мое решение; если она даст свое согласие и вам по душе состоять при мне на милости, bene quidem {Очень хорошо (лат.).}; а если нет, мы, как и прежде, останемся добрыми друзьями потому что раз в голубятне нет недостатка в корме, не будет недостатка и в голубях; и заметь себе, сын, что добрая надежда стоит больше плохого имущества, и верный иск лучше дурной платы. Говорю таким образом, Санчо, чтобы ты видел, что и я, подобно тебе, могу изливать из себя целый дождь пословиц; словом, я хочу этим тебе сказать и говорю, если ты не желаешь служить мне, полагаясь лишь на мою милость, и не хочешь делить со мной участь, которая выпадет на мою долю, то оставайся с Богом и да пошлет Он тебе святость, а у меня не будет недостатка в оруженосцах более послушных, более заботливых, не столь неуклюжих и боязливых, как ты.

Когда Санчо услышал твердое решение своего господина, небо омрачилось в его глазах и крылья души его опустились, так как он был уверен, что без него его господин не уедет ни за какие сокровища в мире. Пока он еще стоял в раздумьи и нерешительности, вошел Сансон Карраско и с ним ключница и племянница, сгоравшие от желания узнать, какими доводами бакалавр убедит их сеньора не пускаться в новые поиски приключений. Сансон, этот отъявленный зубоскал, подошел к Дон Кихоту и, обняв его, как и в первый раз, громким голосом сказал:

- О цвет странствующего рыцарства! О яркосияющий свет оружия! О честь и зеркало испанского народа! Да соблаговолит всемогущий Бог во всем своем объеме, чтобы то лицо или те лица, которые ставят тебе препятствия или противятся третьему твоему выезду, сами не нашли выхода из лабиринта своих желаний и никогда не увидели исполнения своего злого умысла! - И, обращаясь к ключнице, он сказал: - Сеньора ключница может не читать больше молитвы святой Аполлонии, так как я знаю, что в сферах твердо решено, чтобы сеньор Дон Кихот еще раз привел в исполнение возвышенные и неслыханные свои намерения; и я очень обременил бы мою совесть, если б не убеждал и не советовал этому рыцарю не сдерживать и не сковывать бездействием могущество храброй своей руки и доблесть мужественной души, так как промедлением он отдаляет от себя возможность выправлять кривду, защищать сирот, охранять честь девушек, служить опорой вдовам, оказывать помощь женам и совершать другие вещи в том же роде, которые входят в обязанность странствующего рыцарства, касаются его, зависят от него и связаны с ним. Итак, сеньор Дон Кихот мой, прекрасный и храбрый, пусть лучше сегодня, чем завтра, ваша милость и ваше величие отправляется в путь, и если б чего-либо недоставало для приведения в исполнение вашего намерения, я здесь к вашим услугам и готов поддержать вас моей особой и всем моим достоянием; и если б было нужно служить вашему великолепию оруженосцем, я счел бы это за величайшее счастье для себя.

Тогда Дон Кихот, обернувшись к Санчо, сказал:

- Не говорил ли я тебе, Санчо, что у меня будет больше, чем нужно мне, оруженосцев? Видишь, кто предлагает им быть? Не кто иной, как несравненный бакалавр Сансон Карраско, вечный шутник и отрада слушателей саламанкских школ, здоровый телом, ловкий и гибкий, сдержанный, терпеливо переносящий как жару, так и холод, как голод, так и жажду, одаренный всеми качествами, нужными для оруженосца странствующего рыцаря. Но да хранит меня небо, чтобы в угоду моему желанию я низверг и разбил колонну учености и сосуд наук и срубил высокую пальму благородных, свободных искусств. Пусть новый Сансон остается в своей отчизне и, делая ей честь, в то же время покрывает честью седины старых своих родителей, потому что я удовольствуюсь каким бы то ни было оруженосцем, раз Санчо не благоугодно ехать со мной.

- Нет, мне благоугодно, - ответил Санчо, растроганный и с глазами полными слез, и продолжал: - Пусть не скажут про меня, сеньор мой: хлеб поделили и друг друга забыли. Я не происхожу из неблагодарного рода, так как весь свет знает, и в особенности мое село, кто были Панса, от которых я происхожу; и, кроме того, я увидел и понял из многих добрых дел и еще более добрых слов, что желание ваше, сеньор, - оказать мне милость, а если я пустился более или менее в расчеты относительно моего жалованья, то сделал это только в угоду моей жене, потому что, если она возьмет себе в голову добиться чего-нибудь, нет той колотушки, которая крепче нажимала бы на обручи кадки, чем она нажимает на человека, когда хочет поставить на своем. Но в конце концов мужчина должен быть мужчиной, и женщина - женщиной, а так как я - мужчина везде, чего нельзя отрицать, то хочу им быть и у себя дома наперекор всем, кто бы стал возражать против этого. Итак, остается нам одно: пусть ваша милость приведет в порядок свое завещание и приписку к нему, так чтобы нельзя было его выпаривать {Непереводимая на русский язык игра слов; Санчо говорит "revolcar" - "погрязнуть в пороке", "валяться в грязи", вместо "revocar" - "отменить", "оспаривать".}, и отправимся сейчас же в путь, чтобы не мучилась душа сеньора Сансона Карраско, который говорит, что его совесть велит ему убедить вашу милость ехать в третий раз скитаться по свету. И я снова предлагаю себя служить вашей милости верно и преданно, так же хорошо и еще лучше, чем все оруженосцы, служившие странствующим рыцарям в прошлые и настоящие времена.

Бакалавр был изумлен, услыхав слог и манеру выражаться Санчо Пансы, потому что, хотя он и читал первую часть истории Дон Кихота, но не мог поверить, чтобы Санчо был действительно таким забавным, каким там изобразили его. Однако, услыхав, как он говорил о завещании и приписке к нему, которых нельзя было бы выпаривать, вместо того, чтобы сказать: нельзя оспаривать, - он поверил всему, что читал о нем, и убедился, что он один из самых неоспоримых простаков наших времен, подумав про себя, что таких двух безумцев, как этот господин и его слуга, не видели еще на свете. Наконец Дон Кихот и Санчо снова обнялись и стали опять друзьями, а с позволения и одобрения великого Карраско, который с этих пор сделался их оракулом, было решено, что через три дня состоится их отъезд, и за это время они сделают все необходимые приготовления к путешествию, а также отыщут настоящий шлем с забралом, который - говорил Дон Кихот - во что бы то ни стало он должен взять с собой. Сансон предложил ему такого рода шлем, зная, что один из его друзей не откажет дать ему свой, хотя он и более потемнел от ржавчины и пыли, чем блестел и светил от сверкающей отшлифованной стали.

Проклятиям, которыми обе, и племянница и ключница, осыпали бакалавра, не было числа; они рвали на себе волосы, царапали лицо и на манер наемных плакальщиц рыдали над отъездом своего господина, как бы над его смертью.

Цель, которую преследовал Сансон, убеждая Дон Кихота пуститься в новое странствование, была сделать то, что будет дальше рассказано в этой истории, и все по совету священника и цирюльника, с которыми он предварительно совещался.

Итак, в течение этих трех дней Дон Кихот и Санчо запаслись всем, что считали необходимым; и, после того как Санчо умиротворил свою жену, а Дон Кихот - племянницу и ключницу, они при наступлении ночи, когда никто их не видел, кроме бакалавра, который пожелал проводить их с полмили от местечка, направились по дороге в Тобосо, - Дон Кихот на своем добром Росинанте, а Санчо на старом своем Сером; сумки были туго набиты съестными припасами, а кошелек - деньгами, которые Дон Кихот дал Санчо ввиду всяких случайностей. Сансон обнял рыцаря, просил сообщать о своих удачах или неудачах, чтобы он мог горевать о тех и радоваться этим {Не замеченный Дон Кихотом оттенок коварства: выходит так, что Сансон будет радоваться неудачам и горевать об удачах.}, как того требуют законы дружбы. Дон Кихот обещал исполнить его просьбу, и Сансон вернулся к себе в село, а остальные двое продолжали путь в великий город Тобосо.