Часть первая. Глава XXXVII. в которой продолжается история знаменитой принцессы Микомиконы и говорится о других забавных приключениях

Все это слышал Санчо с немалой болью в душе, видя, что надежды его на получение графского или иного почетного титула исчезают и обращаются в дым и что прелестная принцесса Микомикона превратилась в Доротею, а великан - в дона Фернандо, в то время как его господин покоится сладким сном, совершенно не заботясь о происходящем вокруг него. Доротеа все еще не могла поверить, что выпавшее на ее долю счастье не приснилось ей. Подобные же мысли осаждали ум Карденио, и Люсинда была в таком же настроении, а дон Фернандо благодарил небо за оказанную ему милость и за то, что оно извлекло его из запутанного лабиринта, где он чуть было не потерял честь и душу. Словом, все находившиеся на постоялом дворе были довольны и рады счастливому исходу столь трудных и казавшихся безнадежными обстоятельств. Священник, как человек умный, осветил все случившееся, как следовало, и поздравил каждого с достигнутым им счастьем; но более всех радовалась и торжествовала хозяйка постоялого двора, потому что Карденио и священник обещали ей заплатить за весь понесенный ущерб и все убытки, причиненные ей Дон Кихотом. Один только Санчо, как уже сказано, был огорчен, опечален и несчастлив. Итак, он с унылым видом вошел к своему господину, который только что проснулся, и сказал:

- Сеньор Печального Образа, ваша милость может теперь спать сколько угодно, не заботясь о том, чтобы убить великана и вернуть принцессе ее королевство, потому что все уже сделано и совершено.

- Охотно верю этому, - ответил Дон Кихот, - так как у меня с великаном была самая чудовищная и ожесточенная схватка, какая навряд ли еще произойдет в моей жизни, и от одного удара наотмашь - кряк - голова его полетела на пол, и столько хлынуло крови, что ручьи ее текли по земле, точно вода.

- Точно красное вино, следовало бы лучше сказать вашей милости, - ответил Санчо, - потому что вам надо знать, если это еще неизвестно вашей милости, что убитый великан - проткнутый бурдюк, кровь - три ведра красного вина в его утробе, а отрубленная голова - блудница, которая меня родила, - и пусть все это вместе поберет сатана!

- Что ты говоришь, сумасшедший,- возразил Дон Кихот, - в рассудке ли ты?

- Пусть милость ваша встанет, - сказал Санчо, - и увидит, какую прекрасную историю вы натворили и сколько нам придется заплатить; и увидит королеву, превращенную в обыкновенную даму по имени Доротеа, и другие происшествия, которые, если вы окунетесь в них, изумят вас.

- Ничто в таком роде не изумит меня, - сказал Дон Кихот, - потому что, если ты хорошо припомнишь, еще и в прошлый раз, когда мы здесь останавливались, я говорил тебе, что все случившееся здесь - волшебство, и не было бы ничего особенного, если бы и теперь повторилось то же.

- Всему этому я поверил бы, - сказал Санчо, - если б и подбрасывание меня вверх на одеяле оказалось в том же роде, но оно не оказалось им, оно было в действительности и взаправду, и я видел, что хозяин - который и теперь здесь - держал один конец одеяла и подбрасывал меня к небу весело и оживленно, со столь же громким смехом, как и большой силой; а там, где можно узнать людей, я считаю, хотя я и грешный и глупый человек, что нет никакого волшебства, а только много синяков и очень много незадачи.

- Ну, хорошо,- сказал Дон Кихот,- бог этому поможет, а ты дай мне одеться, и я выйду отсюда, так как желаю видеть те происшествия и превращения, о которых ты говорил.

Санчо подал ему платье, а в то время, как он одевался, священник рассказал дону Фернандо и остальным о безумии рыцаря и о той хитрости, к которой они прибегли, чтоб сманить его с Репа Pobre, где он воображал, что находится из-за пренебрежения к нему его дамы. Священник рассказал им также почти все приключения, о которых сообщил Санчо Панса, и они изумлялись и смеялись немало, потому что им, как и всем другим, казалось, что это самый странный род помешательства, какой только может овладеть расстроенным мозгом. Священник сказал также, что ввиду счастливого события, случившегося с сеньорой Доротеей, приходится отложить дальнейшее выполнение их прежнего плана и надо придумать и изобрести что-нибудь другое, чтобы можно было увезти Дон Кихота домой, в село. Карденио посоветовал продолжать начатое, причем Люсинда могла бы взять на себя и разыграть роль Доротеи.

- Нет, - сказал дон Фернандо,- этого не надо, потому что я желаю, чтобы Доротеа сама довела до конца свою выдумку; и, если село этого доброго рыцаря не очень далеко отсюда, мне доставит большое удовольствие содействовать его излечению.

- Оно не более чем в двух дней пути отсюда.

- Если б оно было и дальше, я бы и туда с радостью поехал, лишь бы сделать столь доброе дело.

В это время вошел Дон Кихот, вооруженный всеми своими доспехами, со шлемом Мамбрино на голове, хотя и изогнутым, со щитом, продетым на руку, и опираясь на свой шест или копье.

Дона Фернандо и остальных удивила столь странная фигура Дон Кихота, и, глядя на его лицо - длинное, сухое и желтое, - на все эти не соответствующие друг другу части его вооружения и на его полную достоинства осанку, они молча ждали, что он скажет. А он с величайшим спокойствием и серьезностью, устремив глаза на прекрасную Доротею, обратился к ней с такою речью:

- Я извещен, прелестная сеньора, этим моим оруженосцем, что ваше величие унижено и звание ваше уничтожено, так как из королевы и знатной особы вы обратились в простую девушку. Если это случилось по распоряжению короля-чернокнижника, - вашего отца, опасавшегося, что я не окажу вам необходимой и должной помощи, - я скажу, что он не знал и не знает и половины обедни и был мало сведущ в рыцарских историях, потому что если бы он их читал так внимательно и продолжительно, как я читал и изучал их, то на каждом шагу видел бы, как другие, еще менее известные, чем я, рыцари совершали куда более трудные подвиги. Ведь нет ничего особенного в том, чтоб убить великанчика, каким бы он ни был надменным, так как несколько часов тому назад я вступил с ним в бой и... лучше замолчу, чтобы мне не сказали, что я лгу; но время - разоблачитель всего на свете - заговорит, когда менее всего будем ждать этого.

- Вы вступили в бой с двумя бурдюками вина, а не с великаном, - сказал тогда хозяин двора; но дон Фернандо велел ему молчать и ни в каком случае не прерывать речи Дон Кихота, который продолжал таким образом:

- Словом, я говорю, возвышенная и лишенная наследства сеньора, что если по причине, на которую я указал, отец ваш произвел эту метаморфозу с вашей особой, не придавайте этому никакого значения, потому что на свете нет той опасности, через которую не проложил бы себе путь мой меч, и с помощью его я низвергну вашего врага и возложу вам на голову корону вашего королевства.

Ничего больше не сказал Дон Кихот и ждал, что ему ответит принцесса, а она, уже зная о решении дона Фернандо, чтобы она продолжала играть свою роль, пока не довезут Дон Кихота до его села, ответила с большой важностью и непринужденностью:

- Кто бы вам ни сказал, доблестный Рыцарь Печального Образа, будто я изменилась и преобразилась по своему существу, сказал вам неправду, потому что я и сегодня остаюсь тем же, чем была вчера. Действительно, некоторые события произвели во мне перемену, так как они дали мне лучшее из всего, что я могла бы желать себе, но, несмотря на это, я не перестала быть такой, какой была и раньше, и придерживаться тех же намерений, какие у меня всегда были, - прибегнуть к доблести вашей храброй и непобедимой руки. Так что, сеньор, пусть милость ваша вернет моему отцу, от которого я произошла на свет, его честь и считает его человеком рассудительным и сведущим, потому что, благодаря своей науке, он нашел такой легкий и верный путь помочь мне в моей беде. Если бы не вы, сеньор, я думаю, что никогда бы я не достигла счастья, которого я достигла, а что сказанное мною верно, в этом могу сослаться на свидетельство всех присутствующих здесь. Нам остается только отправиться завтра утром в путь, так как сегодня нельзя было бы ехать далеко. Что же касается счастливого окончания дела, на которое я надеюсь, я полагаюсь на Бога и на ваше мужественное сердце.

Вот что сказала умная Доротеа, и Дон Кихот, выслушав ее, обернулся к Санчо и с видом сильнейшего негодования объявил ему:

- Теперь я скажу тебе, Санчуэло, что ты самый большой плутище во всей Испании. Скажи, вор, бродяга, не ты ли говорил мне сейчас, будто эта принцесса превратилась в простую девушку по имени Доротеа, и голова, которую я, как думал, отрубил у великана, - та блудница, что родила тебя, и другие тому подобные нелепости, приведшие меня в величайшее смущение, когда-либо испытанное мною в жизни? Но клянусь (и он поднял глаза к небу и стиснул зубы), я готов так разгромить тебя, что от этого поумнели бы отныне и впредь все лгуны оруженосцы, сколько бы их ни было у странствующих рыцарей!

- Успокойтесь, милость ваша сеньор мой, - ответил Санчо, - очень возможно, что я ошибся относительно превращения сеньоры принцессы Микомиконы. Что же касается головы великана или, по крайней мере, прорванных бурдюков и того, что кровь была красное вино, я не ошибаюсь, клянусь Богом, потому что бурдюки стоят прорванные у изголовья постели вашей милости, а в комнате целое озеро красного вина. Если же нет, вы узнаете это, когда вам прийдется жарить яйца в масле {Al freir de loi huevos lo vera - общеупотребительное испанское выражение, означающее: "Вы это увидите, когда придется расплачиваться за это".}, я хочу сказать, вы это увидите, когда его милость, сеньор хозяин здешнего постоялого двора, представит вам счет за убытки. Что же до остального, то есть что сеньора королева осталась тем, чем была, я всей душою этому рад, потому что и я получу свою долю, как и всякий соседский сын {Испанская поговорка.}.

- Теперь говорю тебе, Санчо, - ответил Дон Кихот, - что ты глуп; прости меня, и довольно.

- Довольно, - подтвердил дон Фернандо, - и ни слова больше об этом; а так как сеньора принцесса говорит, что нам следует ехать завтра, потому что сегодня уже слишком поздно, - мы так и сделаем. Эту же ночь можно будет провести в приятной беседе до наступления дня, когда мы все поедем сопровождать сеньора Дон Кихота, так как желаем быть свидетелями доблестных и неслыханных подвигов, которые ему предстоит совершить, исполняя взятое им на себя великое предприятие.

- Этим мне следовало бы служить вам и сопровождать вас, - ответил Дон Кихот. - Очень вам признателен за оказанную мне милость и за ваше доброе мнение обо мне, которое постараюсь оправдать или заплачу за него жизнью и даже больше жизни, если б имел что-либо большее.

Еще многими любезностями и предложениями услуг обменялись Дон Кихот и дон Фернандо; но всему этому положил конец путешественник, который как раз в то время вошел на постоялый двор. Судя по одежде, он казался христианином, только что вернувшимся из страны мавров, так как на нем было нечто вроде кафтана из голубого сукна с короткими фалдами, полурукавами и без воротника, панталоны из голубого полотна и шапка такого же цвета {Обычный костюм пленных христиан, находившихся в неволе в Берберии.}. Ноги были обуты в полусапоги цвета фиников, а мавританский короткий меч висел на перевязи, обхватывающей ему грудь. Позади него, верхом на осле, ехала женщина, одетая по-мавритански, с закутанным лицом и покрывалом на голове, сверх которого была надета маленькая шапочка из золотой парчи, а длинная мавританская мантия падала с ее плеч до ног. Мужчина был высокого роста, стройный, в возрасте немного более сорока лет, со смуглым лицом, длинными усами и окладистой бородой, словом, вид его был таков, что, будь он лучше одет, его можно было бы принять за человека знатного и весьма хорошего происхождения. Войдя, он спросил отдельную комнату и, по-видимому, огорчился, когда ему сообщили, что такой нет на постоялом дворе, а затем, подойдя к той, которая по одежде казалась мавританкой, он снял ее с осла. Люсинда, Доротеа, хозяйка, ее дочь и Мариторнес, привлеченные новым и никогда не виденным ими костюмом, окружили мавританку; а Доротеа, которая всегда была любезная, учтивая и догадливая, заметив, что оба, и она и ее спутник, огорчены отсутствием отдельной комнаты, сказала:

- Не смущайтесь, сеньора, тем, что здесь нет никаких удобств: это свойство всех постоялых дворов; но тем не менее если вам угодно будет поместиться с нами (указывая на Люсинду), - быть может, за все ваше путешествие вы не встретите столь радушного приема.

Сеньора, закутанная покрывалом, ничего не ответила, а только встала со своего места и, скрестив руки на груди, наклонила голову и все туловище в знак благодарности. Из ее молчания они заключили, что, без сомнения, она мавританка и не умеет говорить на христианском языке. В это время вошел пленник, который до тех пор был занят другими делами, и, видя, что все окружили приехавшую с ним, а она на их вопросы ничего не отвечает, сказал:

- Сеньоры мои, эта девушка почти не понимает нашего языка и говорит только на своем родном языке, поэтому она не отвечала и не может ответить на то, что у нее спрашивали.

- Мы не спрашиваем у нее ничего,- ответила Люсинда, - а только предлагаем ей на эту ночь свое общество и часть комнаты, в которой мы устроимся и где она найдет все удобства, возможные в здешнем помещении, с тем доброжелательством, которое обязывает нас служить всем иностранцам, нуждающимся в наших услугах, в особенности же если нуждается в них женщина.

- За нее и за себя, - ответил пленник, - целую вам руки, сеньора моя, и, как и подобает, высоко ценю предлагаемую вами милость, которая при данных обстоятельствах и со стороны таких лиц, какими вы кажетесь, несомненно, весьма велика.

- Скажите мне, сеньор, - спросила Доротеа, - эта девушка христианка или мавританка? {Мавры были мусульманами.} Так как одежда ее и молчание заставляют нас предполагать, что она то, чем бы мы не желали, чтобы она была.

- По одежде и происхождению она мавританка, но душой - величайшая христианка, потому что она исполнена сильнейшего желания сделаться ею.

- Значит, она еще не крещена? - спросила Люсинда.

- Не было времени для этого, - сказал пленник. - С тех пор как она покинула Алжир, свою родину и местожительство, она не была еще в столь близкой опасности смерти, которая бы вынудила крестить ее прежде, чем она ознакомится со всеми обрядами, знать которые предписывается нашей святою матерью церковью. Но если Богу будет угодно, вскоре она примет крещение с торжественностью, подобающею ее званию, более высокому, чем может казаться по ее и моей одежде.

Этими словами он возбудил во всех слушавших его желание узнать, кто такие мавританка и пленник, - но никто не хотел спрашивать его об этом тогда же, хорошо понимая, что теперь им следует скорее доставить отдых, чем расспрашивать об их жизни. Доротеа взяла мавританку за руку и, усадив ее рядом с собой, попросила снять покрывало. Мавританка взглянула на пленника, как бы спрашивая его: что они говорят и что ей надо делать? Он сказал ей на арабском языке, что ее просят снять с лица покрывало и она может исполнить эту просьбу. Итак, она сняла вуаль и открыла лицо, до того прелестное, что Доротеа нашла ее красивее Люсинды, а Люсинда - красивее Доротеи, и все присутствовавшие признали: если бы кто-либо мог по красоте сравниться с ними обеими, то только мавританка, а некоторые даже ставили ее в иных частностях выше их. Но так как красота обладает прерогативой и особым преимуществом побеждать сердца и привлекать симпатии, тотчас же все почувствовали желание служить очаровательной мавританке и как-нибудь обласкать ее. Дон Фернандо спросил пленника, как зовут мавританку, и тот ответил, что имя ее Лела Сораида. Лишь только она услышала это, тотчас же она поняла, о чем спросили христианина, и поспешно, с милой резвостью воскликнула: - Нет, нет Сораида, - Мария, Мария, - давая им понять, что ее зовут Мария, а не Сораида. Слова ее и горячность, с которой она произнесла их, тронули некоторых до слез, в особенности женщин, которые по природе нежны и сострадательны. Люсинда поцеловала ее с искренней любовью и сказала: - Да, да, Мария, Мария. - А на это мавританка ответила: - Да, да, Мария - Сораида macange {Macange - на искаженном разговорном наречии Берберии означает: "нет, никоим образом".}, - что должно означать нет.

Между тем настала ночь, и по распоряжению тех, которые сопровождали дона Фернандо, хозяин двора употребил все заботы и усилия, чтобы как можно лучше приготовить ужин, а когда настало время, все уселись за длинный стол, какие бывают в людских, потому что на постоялом дворе не было ни круглого, ни квадратного стола. На верхнем конце и самом почетном месте усадили - хотя он и отказывался - Дон Кихота, пожелавшего, чтобы рядом с ним села, так как он ее покровитель, сеньора Микомикона, затем сели Люсинда и Сораида, а против них - дон Фернандо с Карденио, потом пленник и остальные кабальеросы, а рядом с дамами - священник и цирюльник. Итак, они принялись весело ужинать, и их веселье еще более возросло, когда они увидели, что Дон Кихот, перестав есть и движимый подобного же рода вдохновением, как то, которое его побудило произнести столь длинную речь за ужином с козопасами, обратился к ним со следующими словами:

- Поистине, сеньоры мои, если хорошенько рассудить, великие и неслыханные вещи видят те, кто принадлежит к ордену странствующего рыцарства. А если нет, кто из живущих на свете, войдя теперь в дверь этого замка и увидев нас, как мы здесь сидим, принял бы и счел нас за то, что мы есть на самом деле? Кто мог бы сказать, что эта сеньора, сидящая рядом со мной, - великая королева, как это всем нам известно, и что я тот Рыцарь Печального Образа, слава которого всюду провозглашается молвой? Не подлежит теперь уже сомнению, что это искусство и занятие превосходит все остальные, изобретенные людьми, и тем выше надо его ставить, чем большим опасностям оно подвержено. Прочь от меня те, которые скажут, что словесные науки выше оружия, так как я им объявляю, кто бы они ни были, что они не знают, что говорят. Довод, который такие люди обыкновенно приводят и на который они более всего опираются, тот, что умственный труд выше физического труда и в военном деле упражняется только тело, как будто это занятие такое же, как и труд крючника, для которого исключительно требуется одна лишь физическая сила; или как будто в то, что мы, занимающиеся им, называем военным делом, не включены также и подвиги мужества, для выполнения которых требуется большой ум; или как будто военачальнику, на попечении которого находится целая армия или защита осажденного города, не надо работать так же духом, как и телом. А если нет, посмотрим, можно ли путем одной лишь физической силы угадать и проникнуть в намерения неприятеля, в его планы и военные хитрости и избегнуть и предупредить затруднения и неминуемые опасности, - все это действия рассудка, в которых тело не принимает участия. А раз это так, и оружие тоже, как и словесные науки, требует ума, посмотрим, какой из этих двух умов больше работает: ум ли ученого или военного, - а это можно узнать по тому, к какому итогу и цели каждый из них стремится, так как то намерение следует ценить выше, которое поставило себе более благородную цель. Предмет и цель словесных наук - я не говорю здесь о богословских науках, конечная цель которых - направлять и вести души к небу, потому что с такой бесконечной целью, как эта, нельзя сравнить никакой другой, - я говорю о человеческих науках {О словесных науках и вообще всяком знании, исключая богословие.}, цель которых - упорядочить воздаятельное правосудие и дать всякому то, что ему надлежит, вводить хорошие законы и следить за их исполнением, - цель, несомненно, великодушная, возвышенная и достойная великой похвалы, но не столь великой, как подобающая оружию, предмет и конечная цель которого - мир, то есть величайшее благо, какого только могут пожелать себе люди в этой жизни. Вот почему первая благая весть, дошедшая до земли и до людей, была та, которую принесли ангелы в ночь, ставшую для нас днем, когда они пели в небесах: "Слава в вышних Богу; и на землю мир, в человецех благоволение". И привет, которому лучший из учителей земли и неба научил Своих учеников и избранников, был, когда они входят в какой-нибудь дом, сказать: "Мир дому сему". Много раз Он и Сам им говорил: "Мир мой даю вам, мир Мой оставляю вам; мир да будет с вами" - истинное сокровище и драгоценность, данные и завещанные такой рукой; сокровище, без которого ни на небе, ни на земле не может существовать счастья! Этот мир и есть истинная цель войны, а война и оружие - одно и то же. Итак, допустив эту истину, что цель войны - мир, и что цель эта стоит выше цели, к которой стремятся словесные науки, сравним теперь физические тяготы ученого с тяготами того, кто посвятил себя военному делу, и посмотрим, чьи тяжелее.

Дон Кихот произнес свою речь таким образом и в столь соответственных выражениях, что никто из слушавших его тогда не мог принять его за сумасшедшего, а напротив, так как большинство из них были рыцари, причастные к военному делу, они слушали его с большим удовольствием, а он продолжал следующим образом:

- Итак, говорю я, лишения учащегося или студента следующие: прежде всего бедность, не потому чтобы все студенты были бедны, а потому что я хотел взять худший из случаев, - а сказав, что студент испытывает бедность, мне кажется, что я все сказал о тяжелой его доле, потому что кто беден, нет у того ничего хорошего. Эта бедность донимает студента разными путями: то голодом, то холодом, то наготой, то всем этим вместе взятым; но все же она не доходит до такой степени, чтобы он не ел вовсе, хотя бы ему и пришлось есть несколько позже, чем полагается, и едой его были бы остатки со стола богатых, или бы он испытывал верх студенческой бедности, - то, что они между собой называют "хождением на суп" {Andar alasopa ("ходить на суп") - так назывался довольно распространенный обычай бедных студентов во времена Сервантеса ждать выдаваемую им похлебку у ворот монастырей. Таких студентов называли сопистами.}. Для них всегда найдется где-нибудь у соседей жаровня с горящими углями или камин, у которого они могут, если и не вполне согреться, когда им холодно, то, по крайней мере, хоть несколько отогреться, и, наконец, ночью они спят под кровом. Не хочу касаться других мелочей, как например: недостатка рубашек, отсутствия изобилия башмаков, скудости и обветшалости одежды, а также не коснусь я и склонности их чрезмерно объедаться, когда счастливый случай пошлет им какую-нибудь пирушку. По этому пути, который я описал, - трудному и суровому пути, - спотыкаясь здесь, падая там, опять поднимаясь и вновь падая, достигают они той ступени, к которой стремятся. А раз они достигнули своего, то мы видим, как многие, которые, пройдя через эти Сирты и эти Сциллы и Харибды, точно их несла на крыльях своих благосклонная к ним судьба, я говорю, что мы видим, как они повелевали и управляли миром из своего кресла, променяв голод на сытость, холод - на приятную свежесть, наготу - на роскошные наряды, сон на циновках - на сладкий отдых на голландских простынях и парче, - награда, справедливо заслуженная их добродетелью. Но если их лишения сравнить и сопоставить с лишениями, испытываемыми сражающимся воином, то они останутся далеко позади них, как я сейчас объясню вам.