Часть вторая. Глава XXXIII. О приятном разговоре герцогини и ее девушек с Санчо Пансой, заслуживающем быть прочитанным и отмеченным
История повествует затем, что Санчо на этот раз не держал сиесты, а, чтобы сдержать свое слово, пошел после обеда к герцогине, которая, находя удовольствие слушать его, велела ему сесть рядом с собой, хотя Санчо только по благовоспитанности не соглашался садиться. Но герцогиня сказала ему, чтобы он сел, как губернатор, и говорил, как оруженосец, так как ради того и другого он заслуживает даже кресла Сида Руи Диаса Кампеадора {Escano - нечто в роде скамьи со спинкой Сида, о которой говорится немало в поэме и романсах, воспевающих этого героя. Сид овладел этой скамьей, или креслом, - оно было из слоновой кости - в числе прочей добычи в Валенсии; в прежнее время оно было собственностью толедского короля - мавра Алимаймоиа.}. Санчо пожал плечами, повиновался и сел, и все девушки и дуэньи герцогини окружили его, в глубоком молчании, готовясь внимательно слушать то, что он скажет. Но первой заговорила герцогиня, сказав:
- Теперь, когда мы здесь одни и никто нас не слышит, я бы желала, чтобы сеньор губернатор разъяснил мне некоторые мои сомнения относительно уже напечатанной истории сеньора Дон Кихота. Одно из этих сомнений следующее: раз добрейший Санчо вовсе не видел Дульсинеи - я хочу сказать сеньоры Дульсинеи Тобосской - и не передавал ей письма сеньора Дон Кихота, которое осталось в записной книжке в Сьерра-Морене, - как же он дерзнул выдумать ответ ее и то обстоятельство, будто застал ее за просеиванием пшеницы? Между тем все это была насмешка и ложь, наносящая лишь ущерб доброму имени несравненной Дульсинеи и нимало не соответствующая должности и преданности добрых оруженосцев.
Не говоря ни слова, Санчо встал со стула и потихоньку, наклонив тело вперед, приложив палец к губам, обошел всю залу, приподнимая занавесы, и, сделав это, тотчас же снова сел и сказал:
- Теперь, сеньора моя, когда я убедился, что никто не слышит нас исподтишка, а только слышат присутствующие здесь, я без страха и боязни отвечу вам на то, что вы у меня спросили, и на все то, что вы спросите. Первым делом скажу, что считаю моего господина Дон Кихота как есть настоящим сумасшедшим, хотя он иногда и говорит вещи, на мой взгляд и по мнению всех, кто его слышит, такие умные и попадающие в столь верную колею, что и сам сатана не мог бы их лучше сказать. Тем не менее я истинно и не сомневаясь решил про себя, что он полоумный. И так как это засело у меня твердо в голове, я и осмеливаюсь уверять его в разных небывальщинах, подобно ответу Дульсинеи на его письмо и того, что случилось шесть или восемь дней тому назад и еще не попало в историю, а именно: очарование сеньоры доньи Дульсинеи, так как я уверил его, что она очарована, хотя это и не более правда, чем холмы Убеды {Por los cerros de Ubeda - общеупотребительная в Испании фраза, означающая, по толкованию Коваррубиаса, что-либо несуществующее или не имеющее никакого отношения к вопросу.}.
Герцогиня просила его рассказать об этом очаровании, или проказе его, и Санчо сообщил все, точь-в-точь как оно случилось, что доставило немалое удовольствие его слушательницам. Продолжая разговор, герцогиня сказала:
- То, что добрый Санчо рассказал мне, пробудило в моей душе одно сомнение, и какой-то шопот доходит до моих ушей и говорит мне: "Если Дон Кихот Ламанчский безрассудный, полоумный и сумасшедший, а Санчо Панса, его оруженосец, все это знает и тем не менее служит ему, следует за ним и полагается на его суетные обещания, без сомнения, он должен быть еще более сумасшедшим и безрассудным, чем его господин. А раз это так, как оно на самом деле и есть, плохо же ты рассчитала, сеньора герцогиня, если ты этому Санчо Пансе дашь в управление остров, потому что тот, кто не умеет управлять собой, как сумеет он управлять другими?"
- Ей-богу, сеньора, - сказал Санчо, - это сомнение зародилось в вас совершенно правильно, и скажите ему, ваша милость, чтобы оно говорило ясно, или как ему будет угодно, так как я знаю, что оно говорит правду. Если б я был умен, я давно бы уже бросил моего господина. Но это моя судьба, и в этом мое несчастье. Я не могу иначе, должен следовать за ним: мы из одного местечка, я ел его хлеб, я его люблю; он благодарный, дал мне своих ослят, а главное, я преданный; итак, невозможно, чтобы нас разлучило что-либо иное, кроме вот того, с косой и лопатой {Смерть.}. Если же ваше высочество не желает, чтобы мне дали обещанное губернаторство, - Бог создал меня без губернаторства, - и, может быть, если мне его не дадут, это будет на благо моей совести, так как хотя я и прост, а все же понимаю пословицу: "На собственную беду его, народились у муравья крылья". И может случиться, что Санчо-оруженосец скорее попадет на небо, чем Санчо-губернатор; такой же хороший хлеб пекут здесь, как и во Франции, и ночью все кошки серы; и достаточно несчастлив человек, до двух часов пополудни не имевший ни крошки во рту, и нет желудка, который был бы на пядь больше другого и мог бы быть наполнен, как принято говорить, соломой и сеном; и для маленьких полевых птичек поставщик и кормилец - Бог. Больше греют четыре аршина толстого куэнского сукна, чем четыре аршина тонкого сеговийского сукна {В Куэнке сукно было самое грубое и дешевое, а сеговийское самое тонкое и дорогое.}, и, покидая этот мир и ложась в лоно земли, той же узкой тропой пройдет принц, как и поденщик, и тело папы не займет в земле больше места, чем тело дьячка, несмотря на то что первый выше второго, потому что, ложась в могилу, все мы теснимся и сжимаемся, или нас заставляют тесниться и сжиматься, не спрашивая, желаем ли мы или нет, - и покойной ночи! И я повторю снова, если ваша светлость не пожелает дать мне остров, как глупому, я, как умный, сумею не огорчаться этим; и я слышал, говорят, за крестом стоит дьявол, и не все то золото, что блестит, и крестьянин Вамба {Вамба (царствовал с 672 по 680 г.) - один из самых мудрых королей Испании, был, по общераспространенному мнению, взят от плуга, чтобы стать королем. Однако историк Мариана утверждает, что это неверно: Вамба был королевского происхождения и принадлежал к одному из самых знатных готских родов.} был взят от волов, сохи и конской сбруи, чтобы сделать из него короля Испании, и от парчи, развлечений и богатств взяли короля Родриго и отдали его на съеденье змеям (если только не лгут стихи старых романсов). - Нет, они не лгут, - сказала тогда дуэнья донья Родригес, тоже бывшая в числе слушательниц Санчо. - Ведь есть романс, в котором говорится, что короля Родриго {Родриго последний готский король, побежденный в битве при Гуадалете (711-712).} живого, как есть живого, посадили в могилу, наполненную жабами, змеями и ящерицами, и через два дня король из глубины могилы слабым и жалобным голосом проговорил:
Уже едят, едят меня,
Там, где всего грешил я больше.
И судя по этому, сеньор этот вполне прав, говоря, что он лучше хотел бы быть крестьянином, чем королем, если ему предстоит быть съеденным гадами.
Герцогиня не могла удержаться от смеха, видя простоту своей дуэньи, и не могла не удивиться рассуждениям и поговоркам Санчо, и она сказала ему:
- Добрый Санчо знает, что, раз рыцарь что-нибудь обещал, он непременно исполнит, даже если бы это стоило ему жизни. Герцог, мой сеньор и муж, хотя он и не из странствующих, тем не менее рыцарь: итак, он исполнит данное им слово относительно обещанного острова наперекор всякой людской зависти и злобе. Пусть Санчо ободрится, потому что, когда он всего менее будет этого ждать, он увидит себя сидящим на престоле своего острова и государства и возьмет в руки бразды своего губернаторства, пока не променяет его на другое, лучшее, которое даст ему золотые горы. То, что я ему ставлю на вид, - это обратить внимание, как он будет управлять своими вассалами, помня, что все они преданные и благородные люди.
- Относительно того, чтобы хорошо управлять ими, - сказал Санчо, - мне нечего ставить этого на вид, так как я по своей природе сострадателен и чувствую жалость к бедным, и у того, кто сам себе месит хлеб и печет, никто пусть его не крадет, и, клянусь знамением креста, мне не подбросят фальшивую игральную кость. Я старая собака и понимаю всякое "туc, туc" {Подманивая собак, испанцы говорят: "tus, tus", или: "cuz, cuz".}, и умею вовремя бодрствовать и не соглашусь, чтобы мне бросали пыль в глаза, потому что знаю, где меня давит башмак. Говорю это, так как для добрых у меня будет помощь и протянутая рука, а для злых не будет ни доступа, ни дороги. Мне кажется, что относительно управления все дело в том, чтобы начать, и могло бы случиться, что, пробыв две недели губернатором, я стал бы себе грызть пальцы по нем и знал бы лучше эту должность, чем полевые работы, на которых я вырос. - Вы правы, Санчо, - сказала герцогиня, - так как никто не родится ученым: из людей делают епископов, а не из камней. Но, возвращаясь к недавнему нашему разговору об очаровании сеньоры Дульсинеи, я считаю достоверным и даже более того - несомненным, что пришедшая в голову Санчо мысль подшутить над своим господином, уверив его, что крестьянка - Дульсинея, и если господин его не узнает ее, то, должно быть, лишь потому, что она очарована, - все это была затея одного из волшебников, преследующих сеньора Дон Кихота, потому что на самом деле, и по правде говоря, я из достоверного источника знаю, что крестьянка, вскочившая на ослицу, была и есть Дульсинея Тобосская, а добрый Санчо, вообразив, что он обманул, был сам обманут. Нельзя сомневаться в этой истине более, чем в каких-либо других вещах, которых мы никогда не видели. Пусть же сеньор Санчо Панса знает, что также и у нас здесь есть волшебники, которые расположены к нам и говорят нам о том, что происходит на свете, искренно и правдиво, без лжи и обмана; и пусть Санчо поверит мне, что крестьянка-скакунья была и есть Дульсинея Тобосская и она так же очарована, как и мать, которая ее родила. И когда мы менее всего будем ожидать этого, мы ее увидим в настоящем ее облике, и Санчо тогда выйдет из заблуждения, в котором находится.
- Все это весьма возможно, - сказал Санчо Панса, - и теперь я готов верить и тому, что господин мой рассказывал о случившемся с ним в пещере Монтесинос, где, как он говорит, он видел сеньору Дульсинею Тобосскую в том самом платье и той одежде, в которой я сказал, будто видел ее, когда я очаровал ее только ради моего удовольствия. А должно быть, все было наоборот, как вы, ваша милость сеньора моя, говорите, потому что от моего глупого разума нельзя было и не было повода ждать, чтобы в одну минуту я сочинил такой хитрый обман, и не думаю также, что мой господин до того сумасшедший, чтобы столь жалкие и ничтожные убеждения, как мои, могли его заставить поверить в такую небывалую вещь. Но, сеньора, было бы нехорошо, если б ваша доброта вследствие этого считала меня злонравным, - ведь такой тупица, как я, не обязан проникать в намерения и злые хитрости этих сквернейших волшебников. Я выдумал все это, только чтобы уйти от брани моего господина Дон Кихота, а не с намерением обидеть его, и если вышло наоборот, на небе Бог, который судит сердца.
- Это правда, - согласилась герцогиня, - но скажите мне теперь, Санчо, что такое вы говорили о пещере Монтесинос? Мне было бы приятно знать это.
Тогда Санчо Панса сообщил ей от слова до слова то, что уже было сказано об этом приключении. Выслушав это, герцогиня сказала:
- Из этого происшествия можно заключить, что, если великий Дон Кихот говорит, будто видел в пещере туже крестьянку, которую Санчо видел при выезде из Тобосо, нет сомнения, что это и есть Дульсинея и что здешние наши волшебники очень деятельны и в высшей степени любознательны.
- Это говорю и я тоже, - сказал Санчо Панса, - и если сеньора моя Дульсинея Тобосская очарована, тем хуже для нее; и не мне тягаться с врагами моего господина, которых у него, должно быть, очень много, и, должно быть, они очень злые. По правде говоря, та, которую я видел, была крестьянка, за крестьянку я принял ее и за крестьянку счел; если же это была Дульсинея, то незачем ставить мне этого на счет, и мне нет дела до того, и нет надобности ссориться из-за этого со мной. Нельзя же на каждом шагу приставать ко мне с разными если и почему. Санчо сказал это, Санчо сделал, Санчо пошел, Санчо вернулся, точно Санчо первый встречный, а не тот самый Санчо Панса, который уже в книгах гуляет по всему свету, как мне говорил Сансон Карраско, который, по крайней мере, бакалавр Саламанкского университета, а такие люди не могут лгать, исключая случаев, когда им это уже очень хочется или они находят в том расчет. Так что упрекать меня не за что; и так как у меня добрая слава, - а судя по тому, что я слышал от моего господина, доброе имя лучше больших богатств, - пусть мне упакуют на плечи это губернаторство и увидят чудеса, потому что кто был хорошим оруженосцем, тот будет и хорошим губернатором.
- Все, что добрый Санчо только что сказал, - заявила герцогиня, - как есть настоящие изречения Катона, или по меньшей мере они извлечены из недр произведения самого Микаэля Верино {Микаэль Верино - автор детской книжки "De puerorum moribus distieha" по образцу "Distieha" Катона; умер 17-ти лет, и Политиен написал эпитафию о нем, начинающуюся словами: "florentibus и т. д." ("Умершего во цвете лет...") (лат.).}, florentibus occidit annis. Словом, словом, говоря на манер Санчо: под плохим плащом случается, добрый пьяница скрывается.
- По правде говоря, сеньора, - ответил Санчо, - никогда в жизни не пил я от порочности; от жажды, это бывало, так как я не хочу лицемерить. Я пью, когда есть охота пить, а когда ее нет, если мне поднесут, я тоже пью, чтобы не показаться жеманным или дурно воспитанным, потому что какое же нужно иметь мраморное сердце, чтобы не чокнуться с приятелем, когда он провозгласит чье-либо здоровье? И хотя я и ношу башмаки, я их не пачкаю {Aunque las calzo по las ensucio - "хотя я и пью, но я не пьяница".}, тем более что оруженосцы странствующих рыцарей почти всегда пьют одну лишь воду, так как они вечно скитаются по лесам, рощам и лугам, по горам и скалам, нигде не находя и капли вина, даже если б отдали за нее хоть свой глаз.
- Я этому верю, - сказала герцогиня, - и теперь пусть Санчо идет отдыхать, а потом мы поговорим с ним обстоятельнее и распорядимся, чтобы ему поскорей упаковали бы на плечи, как он говорит, губернаторство.
Санчо снова поцеловал руку герцогине и просил ее оказать ему такую милость и велеть хорошенько присматривать за его Серым, потому что он свет его очей.
- Кто такой Серый? - спросила герцогиня.
- Это мой осел, - ответил Санчо,- чтобы не называть его этим именем, я обыкновенно называю его Серым. И вот эту сеньору дуэнью я просил, когда вошел в замок, позаботиться о нем, а она так рассердилась, словно я ей сказал, что она некрасивая или старая. Между тем было бы и лучше и приличнее для дуэньи присматривать за ослами, чем блистать в залах. Господи помоги, до чего зло относился к этим сеньорам идальго из моего местечка!
- Должно быть, это был какой-нибудь грубый крестьянин, - возразила дуэнья донья Родригес, - потому что, если бы это был идальго, да еще хорошего происхождения, он превозносил бы дуэний выше меры!
- Теперь довольно, - сказала герцогиня, - помолчите донья Родригес, а сеньор Панса пусть успокоится. Заботу о его Сером я беру на себя, и так как он для Санчо - сокровище, я ставлю его выше зениц моих глаз.
- Достаточно для Серого стоять в конюшне, - ответил Санчо, - потому что встать выше зениц глаз вашего вельможества, хотя бы на одно мгновенье,- ни он, ни я, мы недостойны этого; и я так же согласился бы на это, как и на то, чтобы нанести себе удары кинжалом, потому что, хотя мой господин и говорит, что в делах учтивости лучше сдать картой больше, чем картой меньше, но в учтивости к животным и ослам надо держать в руках весы и знать меру.
- Пусть Санчо, - сказала герцогиня, - берет с собой своего осла на губернаторство, и он может там ухаживать за ним, как ему будет угодно, и даже может освободить его от работы.
- Не думайте, милость ваша, сеньора герцогиня, что вы сказали что-то небывалое, - ответил Санчо, - потому что я не раз уже видел ослов, отправлявшихся на губернаторство, и если я возьму с собой и моего, в этом не будет ничего особенного.
Слова Санчо рассмешили и позабавили герцогиню; и отослав его отдыхать, она пришла к герцогу дать ему отчет о том, что произошло у нее с Санчо; тут они вдвоем сговорились и составили план сыграть с Дон Кихотом шутку, которая была бы замечательной и вполне в рыцарском духе; и они изобрели несколько шуток, и таких подходящих и остроумных, что они лучшие приключения, описываемые в великой этой истории.