Часть первая. Глава IX. в которой сообщается конец и исход изумительной битвы между отважным бискайцем и храбрым ламанчцем

В предыдущей главе мы оставили мужественного бискайца и доблестного Дон Кихота с высоко поднятыми, обнаженными мечами, готовых нанести друг другу такие бешеные удары, что если б они действительно нанесли их, то по меньшей мере разрубили бы друг друга сверху донизу и раскололи бы пополам, как гранатовое яблоко; и в такую критическую минуту обрывается и остается неоконченной интересная эта история, а ее автор не указывает нам, где можно было бы найти то, чего недостает в ней.

Это меня очень огорчило, потому что удовольствие, с которым я прочел столь немногое, превратилось в неудовольствие при мысли о том, какой мне предстоит трудный путь, чтобы отыскать то многое, недостававшее, как мне казалось, столь занимательному рассказу. Мне представлялось невероятным и несоответствующим всем добрым обычаям, чтобы для такого храброго рыцаря не нашелся мудрец, который взял бы на себя труд описать его неслыханные подвиги, - в чем никогда не было недостатка у странствующих рыцарей из тех, о которых люди говорят, что они отправляются в поиски за своими приключениями. Каждый из них всегда имел наготове одного или двух мудрецов, которые не только описывали его деяния, но и воспроизводили малейшие его помыслы и ребячества, как бы они ни были скрытыми; мне казалось невозможным, чтобы такой доблестный рыцарь, как Дон Кихот, был бы столь несчастным и ему недоставало бы того, что имели в изобилии Платир и ему подобные. Вот почему я не допускал мысли, чтобы такая превосходная история могла остаться недосказанной и неоконченной, и винил в этом лишь злобу всепожирающего и всесокрушающего времени, которое ее скрыло или уничтожило. С другой стороны, мне казалось, что если в числе книг Дон Кихота нашлись некоторые столь современные, как "Излечение от ревности", "Эиаресские нимфы и пастухи", то и его история также должна была быть современной, а в случае, если она не написана, то хранится, вероятно, в памяти жителей его деревни и окрестных деревень. Эта мысль тревожила меня и возбуждала желание доподлинно и подробно узнать всю историю жизни и неслыханных подвигов нашего знаменитого испанца Дон Кихота Ламанчского, светила и зеркала ламанчского рыцарства, первого, в наш век и в эти столь бедственные времена посвятившего себя трудам и обязанностям странствующих рыцарей и взявшего на себя исправлять зло, помогать вдовам и защищать девушек из числа тех, которые верхом на конях, с хлыстами в руках и со всей своей девственностью за плечами ездили с горы на гору и из долины в долину; потому что в старинные времена бывали девушки, которые - если какой-нибудь подлец или негодяй с алебардой и шишаком, или же чудовищный великан не изнасиловали их - достигали восьмидесятилетнего возраста и, не проспав во все это время ни одной ночи под кровлей, сходили в могилу такими же непорочными, как и матери, родившие их.

Итак, я говорю, что по этим и многим другим причинам наш доблестный Дон Кихот заслуживает постоянных, достопамятных похвал; и даже мне не следует отказывать в них за труд и старание, с которыми я разыскивал конец этой занимательной истории; хотя я хорошо знаю, что, если б мне не помогли небо, случай и счастливая моя звезда, мир был бы лишен времяпровождения и удовольствия, какие может получить часа на два тот, кто со вниманием прочтет эту историю. Вот каким образом я разыскал ее.

Однажды, когда я был в Алькана {Так называлась улица в Толедо, занятая вся в конце XVI в. еврейскими лавками продавцов сукна и мелочных товаров.}[ ]в Толедо, мне встретился мальчик, шедший к торговцу шелка, чтобы продать ему старые бумаги и тетради. Так как я очень люблю читать, хотя бы даже рваные бумаги, валяющиеся на улице, то, следуя этой природной своей склонности, я взял одну из тетрадей, которые продавал мальчик, и увидел, что шрифт арабский. И хотя я это и понял, но читать по-арабски не умел; поэтому я стал смотреть, не пройдет ли какой-нибудь мориск {Морисками назывались потомки мавров и арабов, которые остались в Испании после взятия Гренады и были насильно обращены в католичество.}, говорящий по-испански, который бы мог прочесть мне их. Не очень трудным оказалось найти такого переводчика, и даже если б я искал его для другого, лучшего и более древнего, языка {Т. е. еврейского. В прежние времена в Толедо было множество евреев.}, и то бы нашел. Словом, судьба послала мне одного, которому я объяснил, в чем дело, и передал ему в руки тетрадь. Он раскрыл ее в середине и, прочитав немного из нее, стал смеяться. Я спросил его, отчего он смеется, и он ответил, что его рассмешило примечание на полях рукописи. Когда я попросил его сообщить мне, что там написано, он, все еще смеясь, сказал, что на полях здесь написано вот что: "Та самая Дульсинея Тобосская, о которой столько раз упоминается в этой истории, как говорят, умела искуснее остальных женщин Ааманчи солить свинину". Когда я услыхал имя Дульсинеи Тобосской, я удивился и был поражен, потому что тотчас же подумал, что в этих тетрадях заключается история Дон Кихота. Побуждаемый этой мыслью, я торопил мориска скорей прочесть заглавие рукописи; он сделал это немедленно и, переведя его с арабского на испанский язык, прочитал следующее: "История Дон Кихота Ламанчского, написанная арабским историком Сидом Аметом бен-Енхели". Нужна была большая сдержанность, чтобы скрыть испытанную мною радость, когда до моего слуха дошло заглавие рукописи, и, бросившись к торговцу шелком, я купил у мальчика все тетради и бумаги за полреала; хотя если б он был проницательнее и знал бы, как сильно я желал приобрести эти рукописи, то мог бы потребовать и получить за них больше шести реалов. Тотчас же уединился я с мориском в монастырские коридоры соборной церкви и попросил его перевести мне эти тетради, все те, в которых шла речь о Дон Кихоте, ничего не выпуская и ничего не добавляя, за что предложил ему вознаграждение, какое он пожелает. Он удовольствовался двумя арробами {Испанская мера веса (от 25 до 36 фунтов).} изюма и двумя фанегами {Испанская мера зерна (4 четверика).} пшеницы и обещал сделать перевод хорошо, точно и как можно скорей; но я, чтобы еще более облегчить дело и не выпускать из рук столь ценной находки, привел мориска к себе в дом, где он в полтора месяца с небольшим перевел

всю историю в том виде, как она здесь излагается.

В первой тетради была прекрасно нарисована битва Дон Кихота с бискайцем: оба они были изображены в том положении, как сообщается в истории, - с поднятыми мечами, один, прикрываясь щитом, другой - подушкой, и мул бискайца был нарисован так живо, что уже издали можно было видеть, что он наемный. У ног бискайца стояла надпись, гласившая: "Дон Санчо де Аспеития" {Аспеития - город в Бискайе, в котором родился Игнатий Лойола, основатель иезуитского ордена.}, которая, без сомнения, должна была означать его имя, а у ног Росинанта стояла другая надпись: "Дон Кихот". Росинант был нарисован изумительно: такой длинный и вытянутый, такой исхудалый и тощий, такой костлявый и чахоточный, что рисунок ясно показывал, как хорошо к нему подходило и с какой проницательностью ему было дано имя Росинант. Рядом с ним стоял Санчо Панса и держал за недоуздок своего осла, у ног которого стояла надпись: "Санчо Санкас" {Пузо, брюхо.}. Судя по рисунку, у него, по-видимому, был большой живот, короткое туловище и длинные ноги, почему, должно быть, его называли Панса и Санкас {Длинная нога, или птичья лапа, в особенности у голенастых или болотных птиц.}, так как под этими двумя прозвищами он иногда появляется в этой истории. Можно было бы упомянуть еще и о некоторых других мелочах, но все они незначительны и не имеют отношения к правдивой передаче истории, а никакая передача не может считаться плохой, лишь бы она была правдива.

Если же может возникнуть какое-нибудь возражение против истины этой истории, то лишь только на том основании, что ее автор был араб, - а люди этой нации очень склонны ко лжи; хотя, ввиду того что они так враждебно относятся к испанцам, скорей можно было бы предположить, что он кое-что хорошее скрыл в своем рассказе, а не преувеличил. По крайней мере, мне так кажется, потому что, когда он и мог бы и должен был бы употребить свое перо на похвалу столь достойному рыцарю, он, по-видимому, намеренно молчит, - поступок дурной, а намерение - еще худшее, так как историки должны и обязаны быть точными, правдивыми, вполне беспристрастными, и ни корыстолюбие, ни страх, ни злоба, ни любовь не должны заставлять их свернуть с пути истины; а мать истины есть история, - соперница времени, хранилище деяний, свидетельница прошлого, пример и поучение в настоящем и предостережение для будущего. Я знаю, что в этой нашей истории найдется все то, чего можно желать от самой занимательной истории, а если оказалось бы, что кой-чего хорошего недостает ей, вина в том падает, на мой взгляд, скорее на ее автора-собаку, а не на избранный им сюжет. Словом, вторая часть истории в переводе начиналась таким образом.

Острые, высоко поднятые мечи двух храбрых и разгневанных противников, казалось, угрожали небу, земле и преисподней - с такой отвагой и решимостью стояли они друг против друга. Первый нанес удар желчный бискаец, и нанес его с такой силой и с таким бешенством, что, если б меч его не повернулся у него в руке, одного этого удара было бы достаточно, чтобы положить конец страшному поединку и всем приключениям нашего рыцаря. Но счастливая судьба, хранившая его для более великих дел, направила меч противника таким образом, что хотя удар меча и попал ему по левому плечу, но не нанес иного вреда, как только обезоружил всю эту сторону, сорвав с нее латы, и по пути унес значительную часть шлема и половину уха; все это со страшным шумом рухнуло на землю, и рыцарь оказался в очень плачевном положении. Великий Боже! Кто был бы в состоянии как следует описать бешенство, переполнившее душу нашего ламанчца, когда он увидел, как с ним обошлись! Но достаточно, если мы скажем, что бешенство это дошло до того, что он приподнялся снова на стременах и, еще крепче схватив меч обеими руками, так яростно бросился на бискайца и нанес ему такой сильный удар по подушке и по голове, что, несмотря на столь хорошее прикрытие, у бискайца - словно на него упала гора - пошла кровь из носа, изо рта и ушей и казалось, он упадет с мула и, без сомнения, он и упал бы, если бы не ухватился обеими руками за шею животного. Тем не менее он потерял стремена, выпустил из рук поводья, и мул, испуганный страшным ударом, понесся по полю, а после нескольких скачков повалился на землю со своим всадником.

Дон Кихот смотрел на это очень спокойно, но когда он увидел, что бискаец упал, то соскочил с коня, быстро приблизился к нему и, приставив острие меча к его глазам, потребовал, чтобы он сдался, а нет, - он отрубит ему голову. Ошеломленный бискаец не был в силах ответить ни слова, и ему пришлось бы плохо, настолько гнев ослеплял Дон Кихота, если б дамы, сидевшие в карете и до тех пор следившие с величайшим ужасом за исходом битвы, не поспешили к рыцарю, умоляя его оказать им милость и снисхождение и пощадить жизнь их слуги. На это Дон Кихот с большой важностью и торжественностью ответил им:

- Конечно, прекрасные сеньоры, я очень рад исполнить то, о чем вы просите, но только с одним условием и уговором, именно: рыцарь этот должен мне обещать, что он отправится в город Тобосо и от моего имени представится несравненной донье Дульсинее, чтобы она могла располагать им, как ей заблагорассудится.

Испуганные и глубоко огорченные сеньоры, не входя в разбор того, что требовал от них Дон Кихот, и не спрашивая, кто такая сеньора Дульсинея, обещали, что оруженосец их исполнит в точности все, что он приказал ему.

- Доверяя вашему слову, - ответил Дон Кихот, - я не сделаю ему больше зла, хотя он этого вполне заслуживает.