Часть первая. Глава XIII. в которой оканчивается рассказ о пастушке Марселе и сообщается о других событиях

Едва лишь занялся день, выглянув из окон и балконов восточного неба, как из шести пастухов уже пятеро проснулись и, разбудив Дон Кихота, сказали ему, что готовы сопровождать его, если он остался при своем намерении пойти на необычайные похороны Грисостомо. Дон Кихот, который только этого и желал, сейчас же поднялся и велел Санчо поскорее седлать Росинанта и осла, что Санчо и поспешил исполнить, после чего все быстро двинулись в путь. Не проехали они и четверти мили, как увидели, что навстречу им, когда они пересекали тропинку, идут около шести пастухов, одетых в черные овчины, с венками из кипариса и горького олеандра на головах, и каждый из них держит в руках толстую палку из терновника. Между ними виднелись также и два всадника в изящных дорожных костюмах, сопровождаемые тремя пешими слугами. Встретившись, обе стороны вежливо раскланялись друг с другом и обменялись вопросами: куда лежит их путь? Оказалось, что все отправляются на погребение Грисостомо, и поэтому они решили теперь идти вместе. Один из двух всадников, обратившись к своему товарищу, сказал:

- Мне кажется, сеньор Вивальдо, мы не пожалеем о том, что задержались в пути, чтобы присутствовать на замечательных этих похоронах; а они не могут быть незамечательны, судя по удивительному рассказу пастухов как об умершем их товарище, так и о смертоносной пастушке.

- Я разделяю ваше мнение, - ответил Вивальдо, - и был бы готов просрочить не только день, а даже целых четыре, чтобы присутствовать на этих похоронах.

Дон Кихот спросил у них, что, собственно, они слышали о Грисостомо и Марселе. Путешественники ответили, что ранним утром сегодня они встретились со своими спутниками-пастухами и, увидав их в столь печальном облачении, спросили, почему они так одеты. В ответ один из них рассказал им о причудах и необычайной красоте пастушки, называемой Марселой, о любви к ней многочисленных ее поклонников, добивающихся руки ее, и о смерти того Грисостомо, на похороны которого они теперь идут. Словом, он повторил все то, что Педро уже рассказал Дон Кихоту. Этот разговор прекратился, и начался другой, так как всадник, который назывался Вивальдо, спросил Дон Кихота, что побуждает его разъезжать вооруженным с ног до головы по столь мирной стране.

На это Дон Кихот ответил:

- Обязанности моей профессии не допускают и не дозволяют мне странствовать в ином виде. Довольство, роскошь и ленивый отдых изобретены лишь для изнеженных царедворцев, а труд, тревоги и оружие изобретены и созданы для тех, которых свет называет странствующими рыцарями и к числу которых принадлежу и я, хотя и недостойный и самый незначительный из всех.

Едва они услышали эти слова Дон Кихота, как все сочли его за сумасшедшего, и, чтобы еще более удостовериться в этом и узнать, какого рода у него помешательство, Вивальдо опять обратился к нему, спрашивая: что же собственно он понимает под словом "странствующий рыцарь"?

- Разве вы, милости ваши, - ответил Дон Кихот, - не читали летописей и историй Англии, в которых идет речь о доблестных подвигах короля Артура, обыкновенно называемого у нас, в наших испанских романсах, королем Артусом? Старинное предание, очень распространенное во всем Великобританском королевстве, гласит, что король Артур не умер, а был превращен искусством волшебства в ворона, но с течением времени он вернется на царство и овладеет вновь своим скипетром и королевством. Вот почему не было примера, чтобы с той поры и до настоящего дня кто-либо из англичан убил ворона. Итак, во время доброго того короля был основан знаменитый орден рыцарей Круглого стола {Самое древнее рыцарское учреждение, оно состояло из 24 рыцарей под председательством короля Артура и послужило образцом для Карла Великого и его двенадцати пэров.}, и тогда же случились - точь-в-точь, как о них рассказывается - романические похождения Лансарота дель Лого с королевой Хиневрой, причем посредницей и доверенным их лицом была весьма почтенная дуэнья Кинтаньона; отсюда и получил свое начало столь общеизвестный и распространенный в Испании романс:

Никогда так не служили

Дамы рыцарям отменно,

Как служили Лансароту

В день приезда из Британьи,

а после этих четырех строк следует трогательный и сладостный рассказ о его любовных похождениях и военных подвигах. Итак, с того времени мало-помалу этот рыцарский орден стал расширяться и распространяться во многих и разных частях света. В нем приобрели известность и прославились своими подвигами храбрый Амадис Галльский со всеми сыновьями и внуками до пятого поколения, и доблестный Феликсмарте Ирканский, и никогда достаточно не восхваленный Тиранте Белый, и непобедимый и отважный дон Белианис Греческий, которого мы чуть ли не в наши дни видели, слышали и сносились с ним. Вот это, сеньоры, и значит быть странствующим рыцарем, а орден, о котором я говорил, и есть орден странствующего рыцарства. К нему, как уже было сказано, принадлежу и я, грешный, и то, что исповедовали упомянутые рыцари, исповедую и я. Итак, я странствую по этим уединенным и пустынным местам, отыскивая приключения со смелой решимостью идти навстречу самой большой опасности, которую судьба может мне послать, если только дело коснется защиты и поддержки угнетенных и гонимых.

Эта речь Дон Кихота окончательно убедила путешественников в его умопомешательстве и выяснила им, какого оно рода, что столь же сильно удивило их, как удивляло и всех, кто впервые узнавал о его безумии. Тогда Вивальдо, человек остроумный и веселый, вздумал - чтобы не скучая провести ту незначительную часть дороги, которая, как им говорили, еще оставалась до места погребения,- дать случай Дон Кихоту зайти еще дальше в его нелепостях. Итак, он сказал:

- Мне кажется, сеньор странствующий рыцарь, что милость ваша избрала себе одну из самых суровых профессий в мире, и я думаю, что даже орден картезианских монахов не столь суров.

- Быть может, он и столь же суров,- ответил Дон Кихот, - но так ли необходим он миру? В этом я сильно сомневаюсь, потому что, говоря по правде, солдат, исполняющий приказание, данное ему начальником, делает не менее, чем начальник, давший ему приказание. Я хочу сказать вот что: монахи в полном спокойствии и тишине молят небо о ниспослании благ земле, мы же - воины и рыцари - приводим в исполнение то, о чем они молят небо, - защищая все это силой рук наших и острием наших мечей, притом не под кровлей, а под открытым небом, подвергаясь летом невыносимому зною солнечных лучей, а зимой леденящему дыханию мороза. Таким образом, мы, слуги Бога на земле, - руки, которыми совершается его правосудие. А так как боевые подвиги и все, что к ним относится и с ними соприкасается, может быть выполнено лишь только благодаря усилиям и труду в поте лица, - из этого следует, что люди нашей профессии несут, несомненно, больше тягот, чем те, которые со всеми удобствами, в тишине и спокойствии молят Бога о защите слабых. Я не хочу сказать этим, и мне и в голову не приходило, что звание странствующего рыцаря столь же хорошо, как и звание удалившегося от мира монаха; я только желал бы - судя по тому, что сам терплю, - вывести заключение, что звание странствующего рыцаря, несомненно, более тягостно, чем звание монаха, более подвержено ударам, голоду, жажде, нужде, лохмотьям и вшивости, потому что не подлежит сомнению, что и прежние странствующие рыцари переносили много страданий в течение своей жизни. И если некоторым из них благодаря их отваге и мужеству удалось возвыситься до звания императоров, по чести говоря, им пришлось недешево заплатить за это своей кровью и потом. И если б тем, которые поднялись до такой высоты, не покровительствовали волшебники и мудрецы, желания их не были бы осуществлены, и надежды их были бы обмануты.

- И я держусь того же мнения, - ответил путешественник, - но мне в числе многих других вещей одна в особенности не нравится у странствующих рыцарей: когда они очутятся лицом к лицу с великим и опасным приключением, явно угрожающим их жизни, в это мгновение они не думают поручать себя Богу, как всякий христианин должен бы это делать в подобного рода положении, а, напротив, они поручают себя своим дамам с таким жаром и благоговением, точно эти дамы заменяют им Бога, - вещь, которая, как мне кажется, отзывается несколько язычеством.

- Сеньор, - ответил Дон Кихот,- без этого нельзя никак обойтись, и плохо пришлось бы тому странствующему рыцарю, который поступил бы иначе, так как нравы и обычаи странствующего рыцарства требуют, чтобы, собираясь совершить какой-либо военный подвиг, рыцарь видел перед собой свою даму и устремлял на нее взгляд, полный нежности и любви, как бы прося ее о защите и покровительстве в предстоящей ему грозной стычке. И хотя бы никто его не слышал, он все же обязан произнести сквозь зубы несколько слов, которыми от всего сердца поручает себя своей сеньоре, относительно чего мы имеем бесчисленные примеры в рыцарских историях. Но из этого не следует вовсе, чтобы рыцари не поручали себя и Богу, на что у них в продолжение битвы найдется достаточно времени и возможности.

- Тем не менее, - возразил путешественник, - у меня остается еще одно сомнение, а именно: не раз читал я, что двое странствующих рыцарей начнут спорить между собой, и слово за слово у них разгорится гнев, они поворачивают лошадей и, отъехав на некоторое расстояние, тотчас же, без дальнейших рассуждений, стремительно, полным галопом несутся друг на друга, поручая себя в эти мгновения своим дамам. Последствием подобной схватки обыкновенно бывает то, что один из рыцарей, проколотый насквозь копьем своего противника, падает с лошади навзничь, и с другим случилось бы то же, если б он не удержался за гриву своего коня. Вот я и не понимаю, каким образом убитый рыцарь мог бы во время столь быстрой схватки найти минуту, чтобы поручить себя Богу. Было бы лучше, если б он, бросаясь на противника, не поручал себя своей даме, а обратился к Богу, как это должен делать и как это приличествует каждому христианину. Тем более что, насколько мне известно, не у всех странствующих рыцарей имеются дамы, которым они могут себя поручать, потому что не все же рыцари влюблены.

- Этого не может быть, - ответил Дон Кихот, - я говорю, что не может быть, чтобы странствующий рыцарь не имел дамы, потому что быть влюбленным так же естественно и так же свойственно рыцарю, как небу сиять звездами. Наверное, никто еще не читал истории, где странствующий рыцарь не был бы влюблен. А даже в случае если бы такой рыцарь и нашелся, он не мог бы считаться настоящим, полноправным рыцарем, а лишь незаконным сыном рыцарства, который вошел в крепость нашего ордена не через ворота, а перелез туда через забор, как вор и разбойник.

- Тем не менее, - сказал путешественник, - мне кажется (если только я не ошибаюсь), будто я читал, что дон Галаор, брат храброго Амадиса Галльского, не имел какой-либо известной дамы, которой он мог бы поручать себя, и, несмотря на это, им нимало не пренебрегали, и он считался очень доблестным и знаменитым рыцарем.

На это наш Дон Кихот ответил:

- Сеньор, одна ласточка не делает еще весны, тем более что, как мне известно, и этот рыцарь был втайне сильно влюблен, не говоря уже о том, что увлекаться каждой, которая ему казалась красивой, было присуще его природе, и побороть этого он не мог. В конце концов, вполне доказано, что и у него была одна лишь дама, которую он избрал повелительницей своих дум, и ей он поручал себя очень часто и в полнейшей тайне, так как особенно гордился тем, что он скрытный рыцарь.

- Если так существенно, чтобы каждый странствующий рыцарь был влюблен, - сказал путешественник, - можно легко предположить, что и вы, ваша милость, тоже влюблены, раз вы принадлежите к рыцарскому ордену. И если вы, сеньор, не гордитесь тем, что вы столь же скрытны, как и дон Галаор, убедительнейше прошу вас от моего имени и всех здесь присутствующих сообщить нам звание, родину и имя вашей дамы и описать нам ее красоту, так как она, несомненно, сочтет за счастье, чтобы весь мир знал, что ее любит и ей служит такой доблестный рыцарь, каким вы, милость ваша, кажетесь.

Тут Дон Кихот глубоко вздохнул и сказал:

- Не берусь утверждать, желает ли или нет моя очаровательная неприятельница, чтобы весь мир знал, что я ей служу. Могу лишь в ответ на столь вежливо обращенную ко мне просьбу сказать, что имя ее - Дульсинея, родина - местечко в Ламанче, Тобосо, звание - по меньшей мере принцесса, так как она моя повелительница и королева. Красота ее сверхчеловеческая, потому что в ней осуществлены все невозможные и фантастические признаки красоты, которые поэты приписывают своим дамам, так как волосы ее - золото, лоб - елисейские поля, брови - небесные радуги, глаза - солнечные светила, щеки - розы, губы - кораллы, зубы - жемчуг, шея - алебастр, грудь - мрамор, руки - слоновая кость, белизна ее кожи - снег, а остальные прелести, которые целомудрие скрывает от человеческих взоров, таковы, как я думаю и понимаю, что из сдержанности не следует их ни к чему приравнивать, а только молча восхищаться ими.

- Мы бы желали также знать ее род, происхождение и всю генеалогию, - сказал Вивальдо.

На это Дон Кихот ответил:

- Она не происходит ни от древних римских Курциев, Кайев и Сципионов, ни от современных Колонна и Урсино, ни от Монкадос и Рекесенс Каталонских, а также ни от Ребелла и Вилланова Валенсийских, ни от Палафохес, Нуса, Рокаберти, Корелла, Луна, Алагоне, Урреа, Фосе и Гурреа Аррагонских, ни от Серды, Манрика, Мендосы и Гусмана Кастильских, ни от Аленкастро, Палла и Мейеса Португальских, - она происходит из рода Тобосо Ламанчского, хотя и нового, но такого, который может послужить благородной колыбелью для самых знаменитых родов грядущих времен. И пусть никто мне на это не возражает, разве только под условием, начертанном Сербино на подножии трофеев, сложенных из оружия Роланда, а именно:

Пусть только тот дерзает прикоснуться к ним,

Кто, как Роланд, в бою непобедим!

- Хотя я и происхожу из рода Качопинос {Cachopines называли в Америке тех, которые оттого лишь, что они там разбогатели, хвастались древним происхождением, не обладая им; в Испании же - Cachopines de Laredo; Ларедо - астурийский приморский город, прозвище астурийцев вследствие их характера.} де Ларедо, - сказал Вивальдо,- но я не осмелюсь сопоставить его с родом Тобосо Ламанчским, хотя, по правде говоря, до сих пор я никогда не слыхал о такой фамилии.

- Удивляюсь, как это могло случиться, - ответил Дон Кихот.

Все остальные, бывшие тут, слушали с большим вниманием разговор этих двух лиц, и даже козопасы и пастухи заметили полное отсутствие здравого рассудка в нашем Дон Кихоте, один лишь Санчо Панса думал, что все сказанное его господином - истина, так как знал, кто он такой, и видел его с детства, и если в чем-либо сомневался, то лишь только относительно прелестной Дульсинеи Тобосской, потому что никогда ничего не слышал ни о таком имени, ни о такой принцессе, хотя он и жил так близко от Тобосо. Продолжая путь в такого рода разговорах, они вдруг увидели, как из ущелья, образованного двумя высокими горами, спустилось около двадцати пастухов, облаченных в черные бараньи шкуры и увенчанных венками частью из тисовых, частью из кипарисовых ветвей. Как потом оказалось, шестеро из этих пастухов несли носилки, покрытые множеством зелени и разного рода цветами. Увидев это, один из козопасов сказал:

- Вот идут пастухи, которые несут тело Грисостомо, а там вот место у подножия горы, где он велел похоронить себя.

Тогда все ускорили шаг и как раз прибыли туда, когда носилки были опущены на землю и четверо из тех, которые их несли, принялись острыми кирками высекать могилу в твердой скале.

Все вежливо приветствовали друг друга. Дон Кихот и бывшие с ним тотчас подошли к носилкам и увидели на них труп в одежде пастуха, прикрытый цветами. На вид мертвецу казалось лет около тридцати, и даже теперь видно было, что он при жизни был очень красивый, стройный и рослый. Кругом него, на тех же носилках, лежало несколько книг и много сложенных и развернутых бумаг. Присутствующие - как те, которые смотрели на мертвеца, так и те, которые высекали ему могилу, и все остальные - хранили торжественное молчание, пока один из принесших покойника не сказал:

- Посмотрите хорошенько, Амбросио, действительно ли это то самое место, о котором говорил Грисостомо, раз вы желаете, чтобы все, что он завещал, было исполнено в точности.

- Это то самое место и есть, - ответил Амбросио, - так как много раз несчастный друг мой рассказывал мне именно здесь повесть своих страданий. Тут, по его словам, увидел он впервые этого заклятого врага человеческого рода, Марселу; тут открыл он ей впервые свою столь же чистую, как и пламенную любовь, и тут же Марсела в последний раз презрительно отвергла его, вследствие чего Грисостомо положил конец трагедии своей грустной жизни. И тут же, в память стольких несчастий, он пожелал, чтобы предали его в лоно вечного забвения.

И, обращаясь к Дон Кихоту и к путешественникам, Амбросио сказал:

- Это тело, сеньоры, на которое вы смотрите растроганными глазами, служило оболочкой для души, одаренной небом неисчислимой долей его богатств. Это - тело Грисостомо, который был единственным по уму, беспримерным по благородству, выдающимся по доброте, фениксом в дружбе, щедрым беспредельно, серьезным без заносчивости, веселым без пошлости, - словом, он был первым во всем, что считается добродетелью, и не имел себе равного во всем, что называется несчастьем. Он любил - его ненавидели; он боготворил - его отвергли с презрением; он обращался с мольбой к лютому зверю, пытался одушевить мрамор, гнался за вихрем, думал быть услышанным в пустыне, поклонялся неблагодарности,- и в награду за это стал добычей смерти в середине поприща своей жизни, прекращенной той самой пастушкой, имя которой он пытался обессмертить в памяти людской, что могли бы засвидетельствовать эти вот бумаги, лежащие перед вами, если бы он не завещал мне предать их огню после того, как тело его будет предано земле.

- Если вы это сделаете, - сказал Вивальдо, - вы поступите с ними более сурово и жестоко, чем собственный их автор, потому что несправедливо и неумно исполнять волю того, кто в своих распоряжениях переходит все границы здравого смысла; и Август Цезарь поступил бы дурно, если бы согласился привести в исполнение то, что требовал в своем завещании божественный певец Мантуи {Намек на рассказ, переданный Плинием, о запрещении императора Августа сжечь поэмы Виргилия, как о том распорядился поэт в своем завещании.}. Итак, сеньор Амбросио, предавая тело вашего друга земле, не предавайте произведений его забвению, потому что, если он - как глубоко оскорбленный человек - и велел это сделать, не хорошо было бы, чтобы вы - как неразумный человек - исполнили его волю. Напротив, даровав жизнь его рукописям, увековечьте этим память о жестокости Марселы, чтобы жестокость эта служила предостережением тем, кто будет жить в грядущие времена, и они могли бы избегать и отстраняться от подобного рода пропастей. И я, и все прибывшие сюда, мы знаем историю вашего влюбленного и впавшего в отчаяние друга; знаем и о вашей дружбе к нему, о причине его смерти, и о предсмертных его распоряжениях. Из этой плачевной истории можно вывести заключение, как велика была жестокость Марселы, любовь Грисостомо, постоянство вашей дружбы и какой конец ожидает тех, которые стремглав несутся по пути, указанному им безрассудной их любовью. Вчера вечером узнали мы о смерти Грисостомо и о том, что его собираются похоронить здесь, в этом месте. Поэтому, движимые любопытством и состраданием, свернули мы с прямого нашего пути и решили отправиться сюда, чтобы собственными глазами видеть то, что столь глубоко взволновало нас, когда мы об этом услышали. А в награду за наше участие и родившееся в нас желание оказать помощь, если б было возможно, мы просим тебя, благородный Амбросио (по крайней мере, я со своей стороны умоляю тебя), вместо того чтобы предать эти бумаги огню, позволь мне взять некоторые из них с собой.

И не ожидая ответа пастуха, Вивальдо протянул руку и взял несколько листов из тех, которые лежали ближе к нему. Увидав это, Амбросио сказал:

- Из любезности я согласен оставить у вас, сеньор, взятые вами рукописи. Но думать, что я не сожгу остальные,- надежда тщетная.

Вивальдо, желавший скорее узнать, что написано в рукописях, взятых им, поспешно развернул одну из них и прочел заглавие: "Песня отчаяния". Услыхав это, Амбросио сказал:

- Это последние стихи, написанные несчастным моим другом, и чтобы вы, сеньор, видели до какого отчаяния довели его несчастия, прочитайте вслух эти стихи, так как времени у вас на это будет достаточно, пока кончат высекать могилу в скале.

- Сделаю это очень охотно, - сказал Вивальдо; и так как все присутствовавшие разделяли его желание, они окружили его, и он внятным голосом прочел то, что следует.