Часть первая. Глава XLI. в которой пленник продолжает свой рассказ

Не прошло и двух недель, как уже наш ренегат купил очень хорошую барку, которая могла вместить более тридцати человек. Чтобы дело было вернее и чтобы придать ему подобающую окраску, он решил сделать, и действительно сделал путешествие в местечко, называемое Сархел, отстоящее от Алжира на тридцать миль по направлению к Орану, где ведется большая торговля сушеными винными ягодами. Два или три раза совершил он эту поездку в обществе уже упомянутого мавра-тагарина. В Берберии называют тагаринами арагонских мавров, а гренадских - мудехарес, в королевстве же Фец мудехарес называются елчес, и тамошний король предпочтительно другим берет их на войну. Итак, говорю, всякий раз, как ренегат отплывал в своей барке, он бросал якорь в маленькой бухте, находившейся на расстоянии не более двух выстрелов из лука от сада, в котором ждала Сораида; ренегат располагался здесь умышленно с своими гребцами, молодыми маврами, творя молитву {Zola - молитва, которую добрый магометанин, где бы он ни находился, творит пять раз на дню.} или разыгрывая в шутку то, что он собирался сделать в действительности; итак, он отправлялся в сад Сораиды и просил дать фруктов, а отец ее, не зная его, давал ему их. И хотя он и желал говорить с Сораидой - как он потом мне сообщил - и сказать ей, что он тот, кому я приказал отвезти ее в христианскую землю, и пусть она будет спокойна и довольна, - никогда ему это не удавалось, потому что мавританки не показываются ни мавру, ни турку, разве только отец или муж прикажет им это. С христианскими же пленниками им позволяют разговаривать и быть в общении часто даже более, чем следовало бы. Да я бы и огорчился, если бы ему удалось говорить с нею, потому что, быть может, она встревожилась бы, услыхав о своем деле из уст ренегата. Но Бог распорядился иначе и не дал нашему ренегату возможности привести в исполнение свое доброе намерение. А увидав, с какой безопасностью он ездит в Сархел, взад и вперед, и может бросать якорь, когда, как и где ему угодно, и что тагарин, его компаньон, не имеет другой воли, кроме руководимой им, что я уже выкуплен, и остается только найти нескольких христиан, чтобы грести на веслах, - он просил меня подумать, кого я еще хочу взять с собой, кроме уже выкупленных, и уговориться с ними ехать в ближайшую пятницу, которую он назначил для нашего отъезда. Ввиду этого я переговорил с двенадцатью испанцами - все прекрасные гребцы и люди, которые могли свободно покинуть город. Нелегко было найти их именно в это время, потому что как раз двадцать кораблей ушли крейсировать в море и увезли с собой всех гребцов. И этих тоже не было бы, если бы их хозяин отправился на пиратство, а не остался дома, чтобы кончить постройку галиота, находившегося на верфи. Я ничего не сказал моим гребцам, кроме того, что в следующую пятницу вечером они должны выйти из города поодиночке, втихомолку, направляясь к саду Ахи-Морато, и там ждать меня, пока я не приду. Каждому в отдельности дал я это приказание, предупредив, в случае если бы они увидели там еще других христиан, не говорить им ничего, исключая того, что я приказал ждать в этом месте.

Когда я сделал это распоряжение, мне оставалось еще сделать нечто другое и самое важное для меня, а именно: известить Сораиду, в каком положении находится наше предприятие, чтоб она была подготовлена, поджидала нас и не испугалась, если б мы появились неожиданно и раньше того времени, когда, по ее расчетам, могла прибыть барка с христианами. Итак, я решил идти в сад и посмотреть, не удастся ли мне поговорить с нею. Под предлогом, что мне нужно собрать некоторые травы, я пошел туда накануне дня, назначенного для нашего отъезда. Первый, кого я встретил в саду, был отец Сораиды, заговоривший со мной на языке, на котором мавры говорят с пленными во всей Берберии, даже в Константинополе. Этот язык не мавританский, не кастильский и не какого-либо другого народа, а смесь разных языков, но которую мы понимаем {Так называемая lingua franca, состоящая главным образом из испанских и итальянских слов, и теперь еще употребляемая на Берберийском побережье.}. Итак, говорю я, он на этом языке спросил меня, что я ищу в его саду и чей я слуга. В ответ я сообщил, будто я невольник арнаута Мами (сказал я это, зная, что Мами был ему близким другом) и ищу разных трав для салата. Затем он спросил, на выкупе ли я или нет и сколько мой господин просит за меня. Пока мы так разговаривали, из беседки вышла прекрасная Сораида, давно уже заметившая меня, и, так как мавританки нимало не стесняются показываться христианам и не избегают их - как я уже говорил, - она не затруднилась подойти туда, где я стоял с ее отцом, и даже отец ее, видя, что она замедлила шаг, сам позвал ее и велел ей приблизиться. Было бы излишним, если бы я стал описывать красоту, изящество, богатый и роскошный наряд, в котором возлюбленная моя Сораида явилась тогда передо мной. Одно скажу, что вокруг ее прелестной шеи, в ее ушах и косах было больше жемчуга, чем волос на ее голове. На щиколотках ног, обнаженных по мавританскому обычаю, у нее были надеты два каркаха (так называются по-мавритански кольца или браслеты для ног) из чистейшего золота, украшенные таким множеством бриллиантов, что отец ее - как она мне потом говорила - ценил их в десять тысяч доблас {Мавританская старинная золотая монета, почти равная испанскому червонцу.}, а те, которые она носила на кистях рук, стоили не меньше того. Жемчуга на ней было в изобилии, и самого лучшего, так как украшаться жемчугом - крупным и мелким - считается у мавританок наибольшею роскошью и изысканностью. Поэтому у мавров больше жемчужин и мелкого жемчуга, чем у всех остальных народов, а отец Сораиды славился тем, что имел их множество и наилучших в Алжире, а также и тем, что у него было двести тысяч испанских червонцев, и владела всем этим та, которая теперь моя владычица. Была ли она во всех этих украшениях прекрасна или нет, можно судить по тому, что осталось от ее красоты после столь многих ее страданий. Какова же должна была быть эта красота в ее счастливые дни! Ведь известно, что у некоторых женщин красота в зависимости от времени и дня и вследствие некоторых обстоятельств увеличивается или уменьшается; и естественно, что душевные волнения возвышают или понижают ее, хотя чаще всего они ее разрушают. Словом, говорю я, Сораида предстала тогда предо мной в таком роскошном наряде и до того восхитительная, что, по крайней мере, мне она показалась самой прекрасной из всех женщин, которых я когда-либо видел в жизни, и, сверх того, когда я принял в соображение еще все, чем я был ей обязан, она представилась мне богиней, сошедшей на землю для моего счастья и спасения.

Лишь только она подошла к нам, отец сказал ей на своем языке, что я невольник его друга, арнаута Мами, и пришел набрать зелени для салата. Она заговорила со мной на той смеси языков, о которой я уже упоминал, спросила: кабальеро ли я и по какой причине не выкуплен? В ответ я сказал, что уже внес за себя выкуп и по величине его она может судить о том, как высоко ценил меня мои бывший господин, потому что мне пришлось уплатить ему тысячу пятьсот солтанис {Soltanis - от "султан", как испанский реал - от rey ("король"): золотая монета стоимостью 36 реалов, т. е. немногим больше, чем испанский escudo, или червонец.}. На это она ответила:

- Поистине, если б ты принадлежал моему отцу, я уговорила бы его не возвращать тебе свободы, хотя бы даже за тебя давали вдвое больше, так как вы, христиане, всегда лжете в том, что говорите, и представляетесь бедными, чтобы обмануть мавров.

- Может быть, это и так, сеньора,- ответил я, - но, говоря по правде, я поступил честно с моим господином, и поступаю, и буду так поступать со всеми на свете.

- А когда ты уезжаешь? - спросила Сораида.

- Думаю, что завтра, - ответил я,- так как здесь французский корабль, который завтра поднимет паруса, и я намерен ехать на нем.

- Не лучше ли было бы, - возразила Сораида, - подождать, чтобы пришли корабли из Испании и ехать с испанцами, а не с французами, которые не друзья ваши?

- Нет, - ответил я, - хотя, если действительно придет сюда, как о том идет слух, корабль из Испании, я бы его подождал; но все же вернее, что я поеду завтра, так как мое желание увидеть родину и тех, кого я люблю, столь сильно, что я не в состоянии ждать другого удобного случая, как бы он ни был хорош, если б пришлось из-за этого отложить мой отъезд.

- Должно быть, ты женат у себя на родине, - сказала Сораида, - и потому тебе так хочется ехать повидаться с твоей женой?

- Нет, - ответил я. - Я не женат, но дал слово жениться, когда вернусь на родину.

- Красива та дама, которой ты дал слово жениться? - спросила Сораида.

- Так красива, - ответил я, - что, для того чтобы восхвалить ее красоту и сказать тебе правду, могу лишь сообщить, что она очень похожа на тебя.

Над этими словами отец Сораиды от души рассмеялся и сказал:

- Клянусь Аллахом, христианин, твоя невеста должна быть необыкновенно красива, если она похожа на мою дочь, которая считается первой красавицей во всем королевстве. Посмотри на нее хорошенько, и ты увидишь, говорю ли я правду или нет.

В большей части этого разговора отец Сораиды служил нам переводчиком, как лучше знавший языки, потому что, хотя Сораида и сама говорила на том ломаном языке, который, как сказано, был в употреблении там, все же она чаще объяснялась знаками, чем словами.

Пока мы вели эти и другие разговоры, прибежал мавр и громко крикнул, что через изгородь сада перескочили четыре турка и рвут фрукты, хотя они еще не созрели. Старик испугался, а также и Сораида, потому что страх перед турками у мавров почти всеобщий и как бы прирожденный, в особенности страх перед солдатами, которые до того дерзки и пользуются такой властью над подчиненными им маврами, что обращаются с ними хуже, чем если бы они были их рабы. Итак, говорю я, отец сказал Сораиде:

- Дочь, иди в дом и запрись там, пока я пойду объясняться с этими собаками; а ты, христианин, собирай свои травы и уходи себе, в добрый час! Пусть Аллах возвратит тебя благополучно на твою родину.

Я поклонился ему, и он ушел искать турок, оставив меня наедине с Сораидой, которая сделала вид, что идет туда, куда ей велел отец, но едва он успел скрыться за деревьями сада, как она повернулась ко мне с глазами, полными слез, и сказала:

- Тамехи христианин, тамехи? (Что означает: "Ты уезжаешь, христианин, уезжаешь"?)

Я ответил ей:

- Да, сеньора, уезжаю, но ни в каком случае не без тебя. В первую хуму {Пятница - воскресный день у мусульман.} жди меня и не пугайся, когда увидишь нас, потому что мы, вне всякого сомнения, уедем в христианские страны.

Я сказал это таким образом, что теперь она хорошо поняла весь разговор, который произошел между нами, и, обняв рукой меня за шею, она дрожащими шагами пошла по направлению к дому. Судьбе угодно было, - и нам могло бы прийтись очень плохо, если б небо не распорядилось иначе, - чтобы в то время, когда мы шли таким образом и в такой позе, - она, как я говорил, охватив рукой мою шею,- ее отец, который уже возвращался, выпроводив турок из сада, увидел нас и мы тоже заметили, что он нас увидел. Но Сораида, умная и находчивая, не отняла руки от моей шеи, напротив, еще больше прижалась ко мне, положила голову мне на грудь, согнула немного колени, - с явными и очевидными признаками, что ей делается дурно. С своей стороны, и я сделал вид, будто против воли поддерживаю ее. Отец Сораиды поспешно бросился к тому месту, где мы стояли, и, увидав дочь в таком положении, спросил ее, что с нею. Но так как она ничего не ответила, он сказал:

- Верно, ее испугало появление этих собак, и она упала в обморок.

Он взял ее из моих объятий и прижал к своей груди, а она, глубоко вздохнув, с невысохшими еще от слез глазами стала говорить:

- Амехи, христианин, амехи! (То есть: "Уходи, христианин, уходи! ")

На это отец ее ответил:

- Нет нужды, дочь, чтобы христианин ушел: он не сделал тебе никакого зла; а турки уж ушли. Не пугайся же; тебе нет ни малейшей причины тревожиться, потому что турки, как я уже говорил тебе, ушли по моей просьбе той же дорогой, какой пришли.

- Это они, сеньор, напугали ее, как ты предполагал, - сказал я ее отцу, - но, раз она желает, чтобы я ушел, я не хочу огорчать ее. Оставайся с миром, и, с твоего разрешения, я вернусь, если понадобится, в этот сад рвать зелень, потому что, по словам моего господина, нигде нет лучшей зелени для салата, как здесь.

- Приходи всякий раз, как захочешь, - ответил Ахи-Морато, - моя дочь говорила так не потому, что она недовольна тобой или кем-либо из христиан, а только, желая сказать, чтоб турки ушли, она вместо того сказала, чтоб ты ушел, или же, быть может, потому что тебе уже пора собирать свои травы.

После этого я простился с ними обоими, и она, у которой, казалось, как бы разрывалось сердце, ушла с отцом. Я же под предлогом, что ищу травы, хорошенько и нимало не стесняясь, обошел весь сад и тщательно осмотрел все входы и выходы, охранение дома и все, что могло пойти нам на пользу при выполнении нашего предприятия.

Сделав это, я вернулся и сообщил обо всем, что произошло, ренегату и моим товарищам, и едва мог дождаться часа, когда без всяких опасений буду наслаждаться счастьем, которое судьба мне посылала в лице прекрасной и очаровательной Сораиды. Время шло, и наконец настал столь сильно желанный день и час, и, так как все точно исполнили план и распоряжения, к которым мы пришли после долгого обсуждения и зрелого размышления, все и удалось нам как нельзя лучше. В пятницу, на другой день после моего разговора в саду с Сораидой, ренегат наш с наступлением ночи бросил якорь почти против того места, где жила прекраснейшая Сораида. Христиане были предупреждены и спрятались в окрестностях сада. Все они с беспокойством и волнением ждали меня, сгорая от нетерпения напасть на барку, стоявшую у них перед глазами, так как они не знали об уговоре ренегата с нами и думали, что им придется с оружием в руках добыть и завоевать себе свободу, отняв жизнь у мавров, бывших на барке. Поэтому, лишь только я и мои товарищи показались, все остальные, которые были спрятаны, увидав нас, вышли и подошли к нам. Это было уже в ту пору, когда городские ворота были заперты и во всей окрестности не было видно ни души. Лишь только мы все соединились, мы стали обсуждать, что лучше: идти ли нам прежде за Сораидой или же сначала овладеть маврами багаринос {Bagarinos - так называли мавров, зарабатывавших себе хлеб, нанимаясь гребцами на галеры.}, сидевшими у весел на барке. Пока мы совещались об этом, к нам подошел ренегат и спросил, отчего мы медлим, ведь теперь как раз время, так как все его мавры ничего не подозревают и большинство из них спит. Мы сказали ему, в чем у нас задержка, и он ответил, что самое важное - овладеть баркой, и это можно сделать с величайшей легкостью, не подвергая себя никакой опасности. А потом уже мы можем идти за Сораидой. Совет этот понравился всем нам, и, таким образом, не медля больше, мы под предводительством ренегата подошли к барке, и он первый, вскочив в нее, выхватил свой палаш и крикнул на арабском языке: "Пусть никто не двинется с места, если желает остаться в живых!" Между тем уже почти все христиане вошли на барку. Мавры, не принадлежавшие к числу отважных, когда услышали, что так говорит их арраэс {Armez - капитан алжирского судна.}, страшно перепугались, и ни один из них не взялся за оружие, которого, впрочем, у них было мало или почти не было; они молча дали христианам связать себе руки, а те сделали это очень быстро, угрожая маврам, если только они возвысят голос, тотчас же всех перерубить.

После того, оставив половину наших сторожить на барке, мы, остальные, с ренегатом во главе, пошли к саду Ахи-Морато, и счастливой судьбе было угодно, чтобы калитка, когда мы подошли к ней, так легко отворилась, будто и вовсе не была заперта. Таким образом, молча и в полной тишине, никем не замеченные, дошли мы до дому. Прекраснейшая Со-раида ждала нас у окна и как только услышала, что идут люди, спросила тихим голосом, не назаряне ли мы, желая сказать или спросить, не христиане ли мы. Я ей ответил, что да и чтобы она сошла вниз. Когда она узнала меня, она не колебалась ни минуты, а, не ответив ни слова, тотчас же поспешила вниз, открыла дверь и явилась перед нами такой красивой и роскошно одетой, что я не могу даже пытаться описать это. Как только я увидел ее, я взял одну из ее рук и стал целовать ее; ренегат последовал моему примеру, также как и два товарища мои; остальные же, хотя и не знали о причине, сделали то же, что и мы, так что, казалось, мы все благодарим и признаем ее владычицей нашего освобождения. Ренегат спросил Сораиду на арабском языке: в саду ли ее отец? Она ответила, что да и что он спит.

- Нужно будет разбудить его, - сказал ренегат, - и увезти с собой, как и все ценное из этого прекрасного сада.

- Нет, - ответила она, - моего отца нельзя никоим образом коснуться, а в этом доме нет ничего ценного, за исключением того, что я беру с собой, а беру я столько, что все вы будете богаты и довольны. Подождите немного и увидите.

С этими словами она вошла опять в дом, говоря, что очень скоро вернется и чтобы мы стояли и не производили шума. Я спросил ренегата, о чем он с нею разговаривал, и, когда он сообщил, я сказал ему, что, во всяком случае, надо делать только лишь то, что желает Сораида. Она вернулась как раз в это время, обремененная небольшим сундучком, наполненным таким множеством червонцев, что она с трудом несла его. Между тем, к несчастью, проснулся отец ее, и, услыхав какой-то шум в саду, он выглянул из окна, тотчас же увидел, что все бывшие в саду - христиане, и стал дико и яростно кричать по-арабски:

- Христиане, христиане! Воры, воры!

Крики эти привели нас в величайший испуг и смятение; но ренегат, видя угрожавшую нам опасность и понимая, до какой степени важно кончить эту часть нашего предприятия, прежде чем произойдет переполох, с величайшей поспешностью поднялся туда, где находился Ахи-Морато; вместе с ним побежали и некоторые из наших. Я же не мог оставить Сораиду, которая, почти без чувств, упала мне на руки. Говоря кратко, те, что поднялись наверх, так быстро справились со своим делом, что через минуту они уже привели Ахи-Морато - со связанными руками, и платком, засунутым ему в рот, не дававшем ему произнести ни слова,- угрожая, если он издаст хоть один звук, лишить его жизни. Когда дочь увидела его, она закрыла глаза, чтоб не смотреть на отца, а он пришел в ужас, не подозревая, что она добровольно отдалась нам в руки; но так как ноги были нам тогда всего нужнее, мы как можно скорее и осторожнее, поспешили на нашу барку, где те, которые там оставались, нетерпеливо нас ждали, опасаясь, не случилось ли с нами беды. Едва прошло два часа после наступления ночи, как мы уже все сидели в барке, где отцу Сораиды развязали руки и вынули платок изо рта, а ренегат опять предупредил его, чтобы он не произносил ни слова, угрожая в противном случае убить его. Когда Ахи-Морато увидел тут же свою дочь, он начал тяжко вздыхать, особенно заметив, что я крепко держу ее в своих объятиях, а она остается спокойной: не защищается, не сопротивляется, не старается вырваться от меня. Тем не менее он молчал, боясь, чтобы столь часто повторяемые ренегатом угрозы не были приведены в исполнение. Лишь только Со-раида увидела себя в барке, а также и то, что мы взялись за весла, чтобы спустить их на воду, а отец ее и остальные мавры остаются связанными, она велела ренегату передать мне ее просьбу: оказать такую милость и отпустить мавров, а также вернуть свободу ее отцу, потому что она скорее бросится в море, чем будет свидетельницей, как отца, который так нежно любил ее, у нее на глазах и по ее вине увозят в плен. Ренегат передал мне ее слова, и я ответил, что с удовольствием согласен исполнить ее просьбу; но этому воспротивился ренегат, говоря, что не следует этого делать, так как, если мы вернем им теперь свободу, они тотчас же переполошат всю окрестность, поднимут тревогу в городе и добьются того, что за нами пошлют в погоню несколько легких фрегатов, отрежут нам путь на суше и на море, и нам окажется невозможным спастись; единственное, что можно будет сделать, - это выпустить их на свободу, когда мы причалим к ближайшему христианскому берегу. С этим мнением все мы согласились, и Сораида, когда ей объяснили причины, почему нельзя сейчас же исполнить ее желание, удовлетворилась им; и тотчас в радостном безмолвии и с веселой поспешностью все наши сильные гребцы взялись за весла и, поручая себя Богу, мы направились к островам Майорки - ближайшей христианской земле. Но так как дул небольшой северный ветер и море было неспокойно, то нельзя было держать курс на Майорку, и мы были вынуждены плыть вдоль берега, по направлению к Орану, весьма огорченные этим, так как мы опасались, что нас увидят из местечка Сархел, находящегося на берегу, в шестидесяти милях от Алжира. Мы боялись также встретить в этих местах какой-нибудь галиот из тех, которые обыкновенно проходят здесь с товарами из Тетуана; хотя каждый из нас в отдельности и все мы вместе держались мнения, что, если нам встретится торговый галиот, - лишь бы только он не оказался корсарским судном, - это не только не повлечет за собой нашей гибели, а, быть может, мы еще овладеем судном, на котором с большей безопасностью для себя доведем до конца свое путешествие. Все время, пока мы шли на веслах, Сораида лежала, спрятав голову в мои руки, чтобы не видеть отца, и я слышал, как она призывала нам на помощь Лелу Мариен. Сделали мы, должно быть, около тридцати миль, когда рассвело и мы оказались от земли на расстоянии трех выстрелов из кремневого ружья, но все кругом было совершенно пустынно, и некому было заметить нас. Тем не менее, работая веслами изо всех сил, мы направились в открытое море, теперь уже несколько утихнувшее. После того как мы прошли около двух миль, было отдано приказание людям разделиться на четыре смены и поочередно грести, чтоб иметь возможность подкрепить свои силы едой, так как на барке был обильный запас провизии. Однако гребцы отказались от этого, говоря, что теперь не время отдыхать и пусть уж лучше те, которые не гребут, покормят их, потому что они ни в каком случае не желают выпускать весел из рук. Так и было сделано. Но тут поднялся свежий ветер, и мы были вынуждены бросить весла, натянуть паруса и взять направление к Орану, потому что не было возможности держаться другого курса. Все это было сделано с величайшей быстротой, и таким образом, под парусами, мы шли больше восьми миль в час, опасаясь лишь одного: встречи с корсарским кораблем. Связанных мавров накормили, и ренегат утешил их, сообщив им, что их не оставят в плену, а при первом же удобном случае они получат свободу. То же было сказано и отцу Сораиды, который ответил:

- Всего другого я мог бы ждать от вашего великодушия и вашей правдивости, о христиане, но чтобы вы дали мне свободу, - не думайте, будто я так прост, что могу поверить этому. Никогда не подвергали бы вы себя опасности отнять ее у меня, чтобы так скоро вернуть ее, в особенности зная, кто я такой и какую большую выгоду для себя вы можете извлечь за мою свободу. Эту выгоду - если вы определите ее размеры - вы получите, и я предлагаю вам и готов уплатить все, что бы вы ни пожелали, за меня и за эту несчастную дочь мою или хотя за нее одну, так как она самая большая и лучшая часть моей души.

Говоря это, он так горько заплакал, что возбудил во всех нас сострадание и вынудил Сораиду взглянуть на него. Увидев его слезы, она была до того растрогана, что, поднявшись - она лежала у моих ног, - подошла к отцу, обняла его, прильнула щекой к его щеке, и оба они залились столь горючими слезами, что многие из нас тоже последовали их примеру. Но когда отец ее увидел, что на ней такой роскошный наряд и так много драгоценностей, он сказал ей на своем языке:

- Что это значит, дочь моя? Вчера ночью, прежде чем с нами случилось ужасное наше несчастие, я видел тебя в твоем обычном домашнем платье, а теперь, когда ты не имела времени переодеться и я не принес тебе радостной вести, которую ты бы могла праздновать, наряжаясь и украшаясь, я вижу на тебе самые роскошные одежды, какие я умел и мог дать тебе в то время, когда счастье более благоприятствовало нам? Ответь мне, потому что это меня приводит в большее изумление и смущение, чем даже самое несчастие, которое обрушилось на меня.

Все, что говорил мавр своей дочери, ренегат переводил нам, а она не отвечала ни слова. Но когда он увидел в углу барки сундучок, в котором дочь его обыкновенно хранила свои драгоценности и который, как он хорошо помнил, был оставлен им в Алжире и не перевезен в загородный сад, он еще более изумился и спросил ее, каким образом попал в наши руки этот сундучок и что находится в нем. На это ренегат, не дожидаясь, что ответит ему Сораида, сказал:

- Не трудись, сеньор, спрашивать дочь свою Сораиду о столь многом, потому что, сообщив тебе одну вещь, я отвечу на все твои вопросы. Итак, знай, что она христианка и была пилой, распилившей наши цепи, и избавительницей нашей из плена. Находится она здесь по доброй своей воле, столь же довольная, как я думаю, видеть себя в этом положении, как тот, кто из мрака перешел в свет, от смерти к жизни, от мук к блаженству.

- Правда ли то, что он говорит, дочь моя? - спросил мавр.

- Правда, - ответила Сораида.

- Правда ли, - продолжал старик,- что ты христианка и предала отца своего в руки врагов его?

На это Сораида ответила:

- Правда, что я христианка, но нет, не по моей вине попал ты в свое теперешнее положение, потому что никогда мое желание не заходило так далеко, чтобы бросить тебя или сделать тебе зло, а только чтобы сделать добро себе.

- Какое же ты сделала добро себе, дочь моя? - спросил мавр.

- Об этом, - ответила она, - узнай у Лелы Марией. Она лучше сумеет ответить, чем я.

Едва мавр услышал эти слова, как с неимоверной быстротой кинулся стремглав в море, где бы он непременно утонул, если бы широкое и обременительное платье, надетое на нем, не поддержало его некоторое время на воде. Сораида крикнула, чтобы его спасли, и мы все немедленно бросились к нему на помощь и, схватив его за верхнее одеяние, вытащили из воды наполовину захлебнувшегося и потерявшего сознание. Это привело в такое огорчение Сораиду, что она зарыдала над ним самыми горькими и неутешными слезами, как над мертвым. Мы повернули его лицом вниз, из него вышло много воды, и через два часа он наконец пришел в себя. Между тем ветер снова переменился, нас понесло течением к земле, пришлось грести изо всех сил, чтобы не прибило нас к ней; но счастливой судьбе нашей было угодно, чтобы мы вошли в бухту, образуемую небольшим мысом, или косой, которую мавры называют Cava Rumia, что на нашем языке означает "злая христианская женщина". У мавров есть предание, будто в этом месте похоронена Кава {Местная легенда о Kava Rumia, не имеющая никакого отношения к Florinda la Cava, или La Cava, злополучной дочери графа Юлиана, которая была причиной завоевания Испании маврами, тоже оказалась лишенной всякой исторической основы. Теперь доказано, что этот памятник - не что иное, как мавзолей мавританского короля Иуба II и жены его Клеопатры, дочери царя Антония и знаменитой египетской королевы. Видевшие этот памятник говорят, что он даже более величественен, чем египетские пирамиды.}, которая была причиной утраты Испании, и по-арабски кава - значит "злая женщина", грумиа - "христианка". Они даже считают за дурное предзнаменование приставать здесь и бросать якорь, когда вынуждены к тому крайней необходимостью, без которой они этого никогда не делают. Но для нас это место было не убежищем злой женщины, а верной гаванью нашего спасенья, - до того разбушевалось море. Мы поставили на берегу часовых и, не выпуская ни на минуту весел из рук, принялись есть то, чем запасся ренегат, и от всей души молили Бога и Пресвятую Деву помочь нам и оказать свое покровительство, чтобы мы могли счастливым концом увенчать столь счастливое начало нашего предприятия. По настоятельной просьбе Сораиды было решено высадить здесь на берег ее отца и остальных, все еще связанных, мавров, потому что у нее уже не хватало сил и ее нежное сердце не могло более выносить зрелище связанного отца и пленных земляков. Мы обещали сделать это перед самым нашим отъездом, так как не представляло ни малейшей опасности выпустить их на берег в этом пустынном и безлюдном месте. Молитвы наши не были столь тщетными, чтобы небо не услышало их, потому что ветер переменился на пользу нам и море утихло, приглашая весело продолжать начатое нами путешествие. Увидав это, мы развязали мавров и спустили их одного за другим на берег к великому их изумлению. Когда же очередь дошла до отца Сораиды, который уже совершенно пришел в себя, он сказал:

- Как думаете вы, христиане, почему злая эта женщина радуется тому, что вы мне даете свободу? Думаете ли вы, что она радуется из сострадания ко мне? Конечно, нет, а только потому, что мое присутствие могло ей быть помехой в осуществлении ее дурных намерений. Не думайте также, что ее побудила переменить веру мысль, будто ваша вера лучше нашей; она сделала это, зная, что в вашей стране можно свободнее предаваться разврату, чем в нашей. И, обращаясь к Сораиде, в то время как я и другой христианин крепко держали его за руки, чтобы он не совершил какого-нибудь отчаянного поступка, он воскликнул:

- О гнусное создание и введенная в обман девушка! Куда идешь ты, ослепленная и безумная, отдавшись во власть этих собак, наших естественных врагов? Да будет проклят час, когда ты была зачата! Да будут прокляты подарки и роскошь, в которых я взрастил тебя!

Видя, что он не очень скоро собирается кончить, я поспешил высадить его на берег; он и оттуда продолжал громко выкрикивать жалобы и проклятия, призывая Магомета, чтобы он просил Аллаха погубить, истребить и уничтожить нас. Когда же мы отплыли, распустив паруса, и не могли слышать слов его, мы еще видели его действия, именно: он вырывал себе бороду, рвал волосы на голове, катался по земле, а раз он сделал такое усилие и так громко возвысил голос, что мы еще услышали следующие его слова:

- Вернись, возлюбленная дочь, вернись! Сойди на берег! Я все тебе прощаю! Отдай деньги этим людям, потому что они уже присвоили их себе, и вернись утешить несчастного отца, который в этой печальной пустыне лишится жизни, если ты его покинешь.

Все это слышала Сораида, и все это она глубоко чувствовала и оплакивала, но ничего не могла сказать и ответить, как только следующее:

- Дай-то Аллах, отец мой, чтоб Лела Марией, ради которой я сделалась христианкой, утешила тебя в твоем горе. Аллаху известно, что я не могла иначе поступить, как поступила, и что эти христиане ничем не обязаны мне за мое доброе к ним расположение, потому что, хотя бы я и пожелала не ехать вместе с ними и остаться дома, мне это было бы невозможно, так велико было стремление моей души привести в исполнение дело, которое мне кажется столь же добрым, как тебе, возлюбленный отец, оно кажется дурным.

Она говорила это, когда отец ее не мог уже ее слышать, и мы не видели его больше; итак, утешая Сораиду, мы продолжали свое путешествие, которое попутный ветер нам очень облегчал, и мы уже наделялись на следующий день утром добраться до берегов Испании. Но так как счастье редко или же никогда не бывает полным и ясным, а его сопровождает или за ним следует какое-нибудь горе, нарушающее или смущающее его, так и теперь, по воле судьбы нашей или, быть может, благодаря проклятиям, которые мавр послал вслед своей дочери (потому что их всегда нужно опасаться, от какого бы отца они ни исходили), вдруг, говорю я, плывя около трех часов ночи в открытом море с распущенными парусами и сложенными веслами, потому что попутный ветер избавлял нас от необходимости работать ими, мы увидели при свете ярко сиявшей луны круглое судно. Оно, натянув все паруса и несколько отклоняясь от ветра в сторону, шло наперерез нам и уже было так близко, что нам пришлось спустить парус, чтобы не столкнуться с ним, а они должны были налечь на руль, чтобы дать нам дорогу. С палубы встретившегося нам корабля нас спросили, кто мы, куда идем и откуда. Но, так как вопросы были сделаны на французском языке, наш ренегат сказал:

- Не отвечайте никто, потому что, несомненно, это французские корсары, которые всех грабят.

Вследствие такого предупреждения, никто не ответил ни слова, но едва мы прошли несколько вперед, оставив под ветром тот корабль, как вдруг они выстрелили из двух пушек, заряженных, как казалось, цепями, потому что одним выстрелом срезало нашу мачту, которая и упала вместе с парусами в море, и в то же мгновенье раздался второй выстрел, и пуля ударила в середину нашей барки и пробила в ней большую дыру, не причинив другого вреда. Видя, что мы идем ко дну, мы стали громко звать на помощь и просить находящихся на корабле взять нас к себе, так как мы тонем. Тотчас же они убрали паруса и спустили шлюпку, или лодку, в которую вошло около дюжины французов, хорошо вооруженных аркебузами с зажженными фитилями, и таким образом они подъехали к нам; но, увидев, что нас так мало и что барка наша тонет, они нас взяли к себе в лодку, говоря, что это случилось с нами вследствие нашей невежливости, за то, что мы не ответили им. Ренегат наш взял сундучок с богатствами Сораиды и бросил его в море, так что никто не заметил этого.

Наконец мы все перебрались на корабль к французам, которые, расспросив нас обо всем, что они желали узнать, дочиста обобрали нас, точно они были смертельные наши враги; и у Сораиды отняли все, даже до застежек, которые у нее были на ногах; но меня не столько огорчало, что они таким образом обидели Сораиду, как мучил страх, что, сняв с нее богатые и роскошные ее украшения, они лишат ее наиболее драгоценного сокровища, и которое она сама ценила выше всего. Однако вожделение этих людей не идет дальше денег, и алчность их никогда не насыщается ими и на этот раз дошла до того, что они сняли бы с нас даже нашу невольничью одежду, если б могли извлечь из нее какую-нибудь пользу. Некоторые из корсаров высказали мнение, что всех нас следовало бы, завернув в парус, бросить в море, потому что они имели намерение вести торговлю в некоторых испанских гаванях, выдавая себя за бретонцев, и, если бы они привезли нас туда живыми, их грабеж открылся бы и они подвергнулись бы за него наказанию. Но капитан, именно и обобравший мою возлюбленную Сораиду, объявил, что он довольствуется полученной им добычей и не желает заходить ни в какой испанский порт, а направится к Гибралтарскому проливу, который он думает пройти ночью или когда окажется возможным, и возвратится в Ла-Рошель, откуда они отплыли. Итак, они согласились дать нам шлюпку со своего корабля, а также и все нужное для короткого путешествия, предстоявшего нам; это они и сделали на следующий же день уже в виду испанского берега, взглянув на который, мы совершенно забыли все наши огорчения и лишения, точно и не испытывали их, - так велико счастье вернуть себе утраченную свободу!

Было около полудня, когда они нас посадили в шлюпку, дали нам с собой два бочонка воды и немного сухарей, а капитан, движимый, не знаю каким порывом сострадания, в то время как прекрасная Сораида садилась в шлюпку, дал ей еще около сорока червонцев и не позволил своим людям снять с нее мавританское платье, которое вы теперь на ней видите. Мы вошли в шлюпку, поблагодарив их за добро, которое они нам оказали, и выражая им скорее признательность, чем злобу. Они ушли в открытое море по направлению к проливу; мы же, не устремляя взоров ни на какую другую путеводную звезду, кроме земли, лежавшей перед нами, так усиленно принялись грести туда и подошли при заходе солнца так близко, что уже надеялись высадиться на берег еще до полного наступления ночи. Но так как луна не светила, небо было темное и мы не знали местности, где находились, то нам казалось неблагоразумным тотчас же выходить на берег. Впрочем, некоторые из наших держались иного мнения, говоря, что следует пристать даже в том случае, если бы берег оказался голой скалой, удаленной от всякого человеческого жилья; таким образом мы избегнем угрожающей нам опасности встретиться с корсарскими кораблями из Тетуана, которые проводят ночь в Берберии, а на рассвете оказываются уже у берегов Испании, обыкновенно захватывают здесь добычу и затем возвращаются спать к себе домой. Но из двух противоположных мнений было принято то, чтобы мало-помалу подойти к берегу и, если море будет спокойно и допустит это, высадиться там, где окажется возможным. Так мы и сделали. Около полуночи подошли мы к подножию громадной и высочайшей горы, настолько отстоящей от берега, что оставалось маленькое пространство для того, чтобы удобно высадиться. Мы врезались лодкой в песок, вышли на берег, поцеловали землю и со слезами сильнейшей радости благодарили Бога, Господа нашего, за безмерное милосердие, явленное Им во время нашего путешествия. Из лодки мы вынесли находившиеся там съестные припасы, вытащили ее на берег и поднялись довольно высоко на гору; но даже и там мы все еще не могли хорошенько успокоиться и поверить, что земля, на которой мы стоим, - христианская земля. Рассвело позднее, как мне казалось, чем мы желали бы. Мы наконец взобрались до вершины горы, чтоб посмотреть, не увидим ли оттуда деревню или какие-нибудь пастушьи хижины; но сколько мы ни напрягали зрение, ничего не видели: ни деревни, ни человека, ни тропинки, ни дороги. После того мы решили идти дальше, вглубь местности, так как не могло быть, чтобы нам не встретился вскоре кто-нибудь, кто бы дал нам сведения о том, где мы находимся. Больше всего огорчался я тем, что Сораида принуждена идти пешком по этим острым скалам, потому что хотя я иногда и брал ее себе на плечи, но мое утомление утомляло ее больше, чем отдых освежал ее; итак, она решительно отказалась, чтоб я давал себе этот труд, и с большим терпением и веселым лицом шла пешком, а я вел ее все время за руку.

Должно быть, мы прошли немного меньше четверти мили, как вдруг до нашего слуха донесся звук бубенчиков,- ясный признак того, что где-нибудь вблизи пасется стадо. Внимательно оглядываясь кругом, не покажется ли оно, мы увидели мальчика-пастуха, сидевшего под пробковым деревом, где он с большим спокойствием и беззаботностью строгал своим ножом палочку. Мы позвали его, и он, быстро вскочив на ноги, увидел, как мы потом узнали, первыми ренегата и Сораиду, а так как на них была мавританская одежда, то он, думая, что все мавры Берберии гонятся за ним, с изумительной быстротой бросился бежать и повернул в лес, крича самым что ни на есть пронзительным голосом:

- Мавры, мавры в стране! Мавры, мавры! К оружию, к оружию!

Эти крики привели нас в большое смущение, и мы не знали, что делать. Но рассудив, что крики пастуха переполошат всю местность и конная береговая стража {Стража эта была вооружена в те времена копьями и щитами и сидела на конях по-арабски, налегке.} скоро явится узнать, в чем дело, мы решили, чтобы ренегат снял с себя турецкое платье и облекся в невольничью куртку {Gilecuelco - довольно длинная, обхватывающая талию куртка с короткими и разрезными до локтей рукавами, открытая спереди.}, которую ему тотчас же предложил один из наших, хотя сам остался в рубахе. Таким образом, поручив себя Богу, мы пошли по той же дороге, по которой, как мы видели, убежал пастух, все время ожидая, что вот-вот нам встретится конная береговая стража. И мы не ошиблись в своих предположениях. Не прошло и двух часов, как, выйдя из чащи леса в долину, мы увидели около пятидесяти всадников, которые быстро, коротким галопом, неслись на нас. Лишь только мы их заметили, мы остановились, поджидая их, а когда они подъехали и вместо мавров, которых искали, встретили лишь несколько бедных христиан, они смутились, и один из них спросил нас, были ли мы причиной того, что пастух звал к оружию. Я ответил утвердительно и только что собрался рассказать о своих приключениях, о том, кто мы и откуда, как один из христиан, бывших с нами, узнал всадника, который обратился к нам с вопросом, и, не дав мне сказать ни слова больше, воскликнул:

- Благодарение Богу, сеньоры, за то, что Он нас привел в такое хорошее место, потому что, если я не ошибаюсь, земля, на которой мы стоим, - Велес-Малага {Город около восемнадцати миль к востоку от Малаги, у подножия Сьерра-де-Аламы.}, и если годы, проведенные мною в неволе, не отняли у меня памяти, мне кажется, что вы, сеньор, спрашивающий нас, кто мы такие, - Педро де Бустаманте, мой дядя.

Едва пленный христианин произнес эти слова, как всадник соскочил с лошади и бросился обнимать юношу, говоря:

- Племянник души моей и жизни моей! Я узнаю тебя, а мы-то уже тебя оплакивали, считая мертвым, я и сестра моя, твоя мать и все твои родные, которые еще живы, так как Богу угодно было сохранить им жизнь, чтобы они могли насладиться радостью свиданья с тобой. Мы уже знали, что ты в Алжире, а по признакам и приметам твоей одежды и одежды всей вашей компании я вижу, что вы спаслись каким-то чудом.

- Оно так и есть, - ответил юноша, и у нас будет достаточно времени все это рассказать вам.

Как только всадники узнали, что мы христианские пленники, они сошли с коней, и каждый из них предлагал нам свою лошадь, чтобы довезти нас до города Велес-Малага, отстоявшего оттуда мили на полторы. Некоторые из верховых отправились к тому месту, где, как мы указали, была оставлена нами лодка, чтобы отвезти ее в город. Другие же посадили нас на круп лошадей позади себя, а Сораида села позади дяди-христианина. Все население города вышло нам навстречу, так как некоторые, приехавшие раньше, распространили весть о нашем прибытии. Они не удивлялись видеть ни освобожденных христиан, ни пленных мавров, потому что все жители этого побережья привыкли к зрелищу тех и других, а удивлялись они красоте Сораиды, которая в то время и при тех обстоятельствах достигла высшего своего блеска как вследствие движения в дороге, так и от радости, что она уже в стране христианской и ничего ей больше не угрожает; а это вызвало на ее лице такие краски, что, если меня только не ввела тогда в заблуждение любовь, я решился бы сказать, что во всем мире нельзя было найти более прекрасного существа; по крайней мере, я такого никогда не видел.

Мы прямо пошли в церковь, чтобы благодарить Бога за оказанную Им нам милость. И лишь только Сораида вошла туда, она сказала, что видит здесь лица, похожие на лицо Лелы Мариен. Мы объяснили, что все это ее изображения, и ренегат постарался как можно лучше растолковать мавританке, что такое значат иконы, а также и то, что ей следует их благоговейно чтить, как изображения той самой Лелы Мариен, которая говорила с нею. Обладая тонким умом и способностью быстро и легко все схватывать и воспринимать, Сораида сразу же поняла то, что ей было сказано относительно икон. Из церкви нас увели и разместили в городе по разным домам, а христианин, приехавший с нами, взял ренегата, Сораиду и меня в дом к своим родителям, которые имели средний достаток и приняли нас также радушно, как и собственного сына. Мы пробыли в Велесе шесть дней, после чего ренегат, собрав все нужные ему сведения, уехал в город Гренаду, чтобы там через посредство святой инквизиции вернуться в святейшее лоно церкви. Остальные же освобожденные христиане уехали, каждый куда ему казалось лучше. Только мы и остались, Сораида и я, с одними лишь теми червонцами, которыми учтивость француза наделила Сораиду. Часть этих денег я употребил на покупку животного, на котором она едет верхом, и служил ей до сих пор отцом и стремянным, но не супругом. Мы теперь отправляемся дальше, намереваясь узнать, жив ли мой отец и посчастливилось ли кому-нибудь из моих братьев больше моего; хотя, раз небо сделало меня спутником Сораиде, мне кажется, что никакое другое счастье, как бы оно ни было велико, не может быть столь драгоценным для меня, как это. Терпение, с каким Сораида переносит неудобства, которые влечет за собой бедность, и выражаемое ею желание сделаться как можно скорее христианкой так велики и искренны, что наполняют меня восхищением и побуждают служить ей всю жизнь; но радость, испытываемая мной при мысли, что я принадлежу ей, а она - мне, нарушается и портится тем, что я не знаю, найду ли я на моей родине уголок, где бы я мог приютить ее, и не внесли ли время и смерть такие изменения в жизнь и дела моего отца и братьев, что, в случае если их бы не оказалось в живых, я едва ли найду кого-нибудь, кто бы меня знал. Больше мне нечего, сеньоры, сообщить вам о моей истории и предоставляю доброму вашему усмотрению судить о том, нашли ли вы ее занимательной и приятной. О себе же могу сказать, что желал бы ее рассказать короче, хотя опасение наскучить вам заставило меня умолчать о многих подробностях.