Часть вторая. Глава XLVII. заключает в себе продолжение рассказа о том, как Санчо Панса вел себя на своем губернаторстве

История повествует, что из суда Санчо повели в роскошный дворец, где в большой зале был накрыт королевский и очень изящный стол. Лишь только Санчо вошел в залу, заиграли гобои, и к нему подошли четыре пажа, чтобы подать ему умыть руки, что он и проделал с большим достоинством. Музыка умолкла, и Санчо сел на верхний конец стола, так как не было другого стула, а на всем столе не было другого прибора. Рядом с Санчо поместился стоя какой-то человек, который оказался потом доктором, а в руках у него был маленький жезл из китового уса. Сняли дорогую белую скатерть, которой были прикрыты фрукты и множество блюд с различными яствами, стоявшие на столе. Кто-то, на вид вроде студента, прочел благословение, паж надел на Санчо украшенный кружевами нагрудник, другой паж, исполнявший обязанности маэстресалы, подал ему блюдо с фруктами {В старинные времена в больших домах обед начинался со свежих фруктов, а заканчивался сушеными фруктами и вареньем.}. Но едва Санчо проглотил кусок, как человек с маленьким жезлом прикоснулся им к блюду, которое с большой поспешностью унесли. Впрочем маэстресала тотчас же подал ему второе блюдо, и Санчо только что собрался отведать его, но, прежде чем он успел прикоснуться к нему и взять в рот хоть кусочек, маленький жезл уже дотронулся до блюда, и его унесли с той же поспешностью, как и блюдо с фруктами.

Увидав это, Санчо изумился и, окинув глазами всех бывших в зале, спросил: должен ли он обедать, как фокусник? На это человек с жезлом ответил ему:

- Вы, сеньор губернатор, должны обедать так, как это принято и в обычае и на других островах, где есть губернаторы. Я, сеньор, доктор и получаю жалованье на этом острове, чтобы состоять врачом при губернаторах, о здоровье которых я забочусь гораздо больше, чем о своем собственном, и днем и ночью изучаю и исследую комплекцию губернатора, чтобы суметь вылечить его, если бы он заболел. Главная моя обязанность - присутствовать при обедах и ужинах губернатора и позволять ему есть лишь то, что, на мой взгляд, может быть полезно ему, устраняя все, что, по моему мнению, может ему повредить и плохо подействовать на его желудок. Я велел унести блюдо с фруктами потому, что оно чрезмерно сырое, а блюдо с другими яствами я тоже велел убрать, так как это кушанье чрезмерно горячит и в нем много пряностей, усиливающих жажду, а тот, кто много пьет, тратит и истребляет коренную влагу, составляющую суть жизни.

- В таком случае вот то блюдо с жаренными куропатками, которые, как мне кажется, очень вкусны, не может повредить мне?

На это доктор ответил:

- Куропаток сеньор губернатор не отведает, пока я жив.

- Но почему же? - спросил Санчо.

- Потому что, - ответил доктор,- учитель наш Гиппократ, путеводная звезда и свет медицины, говорит в одном из своих афоризмов: "Omnis saturatio mala, perdices autem pessima" {На самом деле Гиппократ говорил: "Onmis saturatio mala, panis autem pessima" ("Вреднее всего пресыщение хлебом") (лат.), а не куропатками.}. Что означает: всякое пресыщение вредно, а вреднее всего пресыщение куропатками.

- Если это так, - сказал Санчо,- пусть же из всех блюд, стоящих здесь, на столе, сеньор доктор выберет те, которые наиболее мне полезны и наименее вредны, и дайте мне их есть, не притрагиваясь к ним вашей палочкой; потому что, клянусь жизнью губернатора - и дай мне бог насладиться ею, - я умираю с голода, и отказывать мне в пище, - наперекор доктору и что бы он там ни говорил,- скорее значило бы отнять у меня жизнь, чем продолжить ее.

- Вы правы, милость ваша сеньор губернатор, - ответил доктор, - итак, по моему мнению, вашей милости не следует есть тех вот шпигованных кроликов, потому что кушанье это неудобоваримо для желудка. А эту телятину, если бы она не была вареная и тушеная, еще можно было бы вам отведать, но теперь никак нельзя.

- Вот то большое блюдо там, дальше, - сказал Санчо, - от которого идет такой пар, мне кажется, что это olla podrida {Olla podrida - испанское национальное блюдо; теперь подается лишь изредка. Olla - "горшок, в котором варится еда"; podrida - "перезрелая"; блюдо называлось так потому, что говядина, овощи и приправа варились до тех пор, пока не разваливались, как перезрелые фрукты. Теперь в Испании подается только olla - нечто похожее на французское ot-au-feu ("в одном горшке").}, и при разнообразии овощей и говядины в таких olla podrida, верно, тут найдется что-нибудь вкусное и полезное для меня.

- Absit! {Убрать! (лат.).} - сказал доктор. - Пусть подальше отыдет от нас столь дурная мысль. Нет ничего на свете менее питательного olla podrida. Пусть ею наслаждаются каноники, ректоры коллегий, гости на деревенских свадьбах, и да остается свободным от нее обед губернаторов, на котором уместны только самые утонченные и изысканные блюда! Причина этого та, что всегда где бы то ни было и кем бы то ни было простые лекарства больше ценятся, чем сложные, так как в простых нельзя ошибиться, а в сложных легко можно, изменив количество тех предметов, из которых они приготовляются. Но я знаю, что сеньору губернатору, если он желает сохранить и укрепить свое здоровье, следует теперь съесть сотню маленьких бисквитных трубочек {Suplicaciones - продавались на улицах в Мадриде во времена Сервантеса.} и несколько тоненьких ломтиков айвы, - и то и другое очень пользительно для желудка и способствует пищеварению.

Услыхав это, Санчо откинулся на спинку кресла и, пристально устремив взгляд на доктора, серьезным тоном спросил его, как его зовут и где он учился.

На это доктор ответил:

- Зовут меня, сеньор губернатор, доктором Педро Ресио де Агуэро {Recio - значит "упрямый, несговорчивый", aguero - "предзнаменование, предвещание".}, а родом я из местечка Тиртеафуэра {Tirteafuera - букв. "убирайся вон". И теперь в Испании совершенно на том же месте, как сказано, имеется деревенька с таким названием.}, которое находится по правую руку, если идти из Каракуэлы в Альмодовар-дель-Кампо; докторскую же степень я получил от Осунского университета.

На это Санчо, весь вспыхнув гневом, ответил:

- Итак, сеньор доктор Педро Ресио де мал Агуэро {Дурное предзнаменование.}, родом из Тиртеафуэры - местечка, находящегося по правую руку, если идти из Каракуэлы в Альмодовар-дель-Кампо, получивший ученую степень от Осунского университета, вон отсюда сейчас, с глаз долой! А иначе, клянусь солнцем, я возьму дубину и так расправлюсь ею со всеми докторами, начиная с вас, что у меня ни один из них не останется на всем острове, по крайней мере из числа тех, которые покажутся мне невеждами, потому что знающих, умных и осторожных докторов я поставлю выше головы своей и буду их чтить, как божественных людей. Повторяю опять, вон отсюда, Педро Ресио, - в противном случае я возьму стул, на котором сижу, и разобью его вдребезги о его голову; и пусть требуют у меня отчета за это en residencia {Pidenme en residencia. По старинному испанскому закону в Fuero Juzgo всякое должностное лицо, оставляя должность, обязано было пробыть в течение по крайней мере месяца в главном губернском городе, чтобы можно было произвести следствие по его деятельности, проверить все счета и выслушать показания публики. Это называлось быть "en residencia", так что слово "residencia" стало означать и суд.}, так как я оправдаюсь, сказав, что сделал угодное Богу, лишив жизни дурного врача, который был палачом общества. И дайте мне что-нибудь поесть, не то берите назад ваше губернаторство, так как должность, которая не кормит того, кто занимает ее, не стоит и двух бобов.

Доктор испугался, увидав, до какой степени рассердился губернатор, и только что он собрался уйти из залы, как в эту минуту раздался на улице почтовый рожок, и маэстресала, выглянув из окна, повернул голову и сказал:

- Едет посланец от моего сеньора герцога; он везет, должно быть, какое-нибудь важное приказание.

Гонец вошел в залу, весь запыхавшийся и в поту, и, вынув письмо из-за пазухи, передал его в руки губернатора. Санчо же отдал его мажордому, которому приказал прочесть надпись, а она гласила: "Дону Санчо Пансе, губернатору острова Баратариа, в собственные руки, или в руки его секретаря".

Услыхав это, Санчо спросил:

- Кто же тут мой секретарь?

Один из присутствовавших ответил:

- Я, сеньор, потому что я умею читать и писать, и я бискаец {Над бискайцами трунило большинство писателей того времени из-за массы занимаемых ими придворных должностей, в особенности мест секретарей королей.}.

- С этим добавлением, - сказал Санчо, - вы могли бы быть секретарем самого императора. Откройте письмо и посмотрите, что там написано.

Новоиспеченный секретарь так и сделал и, прочитав письмо про себя, сказал, что речь идет в нем о таком деле, о котором надо переговорить наедине с губернатором. Санчо велел очистить залу, так чтобы в ней остались только мажордом и маэстресала; и, когда доктор и остальные удалились, тотчас же секретарь прочел письмо, в котором говорилось следующее:

"До моего сведения дошло, сеньор дон Санчо Панса, что некоторые мои враги и враги этого острова намерены произвести яростное на него нападение, не знаю в какую ночь. Вам следует бодрствовать и быть на страже, чтобы не застали вас врасплох. Я знаю также от достоверных шпионов, что четыре переодетых человека пробрались в город, намереваясь убить вас, так как они опасаются вашего выдающегося ума. Откройте глаза, всматривайтесь в тех, кто явится говорить с вами, и не ешьте того, что вам предложат. Я озабочусь прийти вам на помощь, если бы вы попали в затруднительное положение, и во всем поступайте так, как этого можно ждать от вашего ума.

Дано здесь 16 августа,в четыре часа утра.Ваш друг герцог".

Санчо был поражен, а также и присутствующие выражали свое удивление. Но губернатор обратился к мажордому, говоря:

- То, что теперь нужно сделать и сделать тотчас же, - это посадить в тюрьму доктора Ресио, потому что если кто-либо имеет в виду убить меня, так это он, да еще самым продолжительным, мучительным способом - голодной смертью.

- И мне также кажется, - сказал маэстресала, - что вашей милости не следовало бы ничего есть из всего, что наставлено здесь, на столе, потому что это приношения монахинь, а, как принято говорить, за крестом стоит дьявол.

- Не отрицаю этого, - сказал Санчо, - и теперь пусть мне дадут кусок хлеба и фунта четыре винограда, потому что в нем не может быть яда, и, право, я не в силах выносить больше голода, и если нам надо быть готовыми к битвам, которыми нам угрожают, то следует хорошенько подкрепить себя едой, потому что не сердце несет кишки, а кишки несут сердце. И вы, секретарь, ответьте герцогу, сеньору моему, и скажите, что все, что он приказывает, будет исполнено, не отступая ни на йоту от его приказания. И напишите еще от моего имени, что я целую руки сеньоре герцогине и умоляю ее не забыть послать с особым гонцом письмо мое и узел с платьем жене моей Тересе Панса. Я сочту это за великую милость с ее стороны и постараюсь служить ей всем, что только будет в моих силах. Попутно вы можете еще вставить в письмо, что я целую руку у моего господина сеньора Дон Кихота Ламанчского, чтобы он видел, что я благодарен за хлеб его, и вы, как хороший секретарь и хороший бискаец, можете добавить еще от себя все то, что пожелаете и что покажется вам уместным. А теперь пусть уберут эти скатерти и дадут мне поесть, а я уже справлюсь со всеми шпионами, убийцами и волшебниками, сколько бы их ни напало на меня и на мой остров.

Между тем в комнату вошел паж и сказал:

- Пришел крестьянин, который желает поговорить с вашей сеньорией о деле крайне важном, как он уверяет.

- Что за странные люди, - сказал Санчо, - все эти просители. Возможно ли, чтобы они были столь глупы и не понимали бы, что в такие часы, как теперь, не время заниматься делами. Быть может, мы, правители, мы, судьи, не люди из плоти и костей и нам не следует давать необходимого, требуемого природой отдыха, или же они желали бы, чтобы мы были сделаны из камня, мрамора? Клянусь Богом и моею совестью, если губернаторство мое продолжится долго (а мне сдается, что этого не будет), я вразумлю многих из таких деловых людей. Но теперь скажите доброму этому человеку, пусть он войдет, только удостоверьтесь сначала, не из шпионов ли он и не из убийц ли моих?

- Нет, сеньор, - ответил паж, - потому что он кажется хрустальной душой: или я мало понимаю, или он такой хороший, как хороший хлеб.

- Вам нечего бояться, - сказал мажордом, - потому что мы здесь все.

- Нельзя ли было бы, маэстресала, - спросил Санчо, - теперь, когда тут нет доктора Педро Ресио получить мне поесть что-нибудь основательное и более питательное, хотя бы кусок хлеба и луковицу?

- Сегодня вечером ужин вознаградит вас за неимение обеда и ваша светлость останется довольна, - сказал маэстресала.

- Дай-то бог, - ответил Санчо.

В это время вошел крестьянин очень приятной наружности, и на расстоянии тысячи миль легко было видеть, что он хороший и добрейший человек. Первым делом он спросил:

- Кто здесь сеньор губернатор?

- Кто же может им быть, - ответил секретарь, - как не тот, кто сидит там на стуле?

- В таком случае склоняюсь перед лицом его, - сказал крестьянин и, встав на колени, попросил у него руку, чтобы поцеловать ее. Но Санчо не допустил этого и велел ему встать и объяснить, что ему надо. Крестьянин так и сделал и сказал:

- Я, сеньор, крестьянин, родом из Мигель-Турры, местечка в двух милях расстояния от Сиудад-Реаля.

- Что это, другой Тиртеафуэра? - спросил Санчо. - Но говорите, брат; я могу вам сказать, что очень хорошо знаю Мигель-Турру, и оно недалеко от моего села.

- Дело в том, сеньор, - продолжал крестьянин, - что я женат милостью божьей и с дозволения и разрешения святой римско-католической церкви. У меня два сына-студента; из них младший готовится в бакалавры, старший - в лисенсиаты. Я вдовец, потому что жена моя умерла, или, вернее говоря, ее убил плохой доктор, который давал ей слабительное в то время, как она была беременна; и, если б Богу было угодно, чтобы она родила и ребенок ее был сыном, он у меня готовился бы на доктора, чтобы он не мог завидовать своим братьям, бакалавру и лисенсиату {Бакалавр - первая ученая степень, лисенсиат - вторая, доктор - третья и последняя.}.

- Так что, - сказал Санчо, - если б ваша жена не умерла или если бы ее не убили, вы теперь не были бы вдовцом?

- Да, сеньор, никоим образом не был бы им, - ответил крестьянин.

- Быстро мы продвигаемся, - возразил Санчо. - Продолжайте, брат, теперь скорее время спать, чем заниматься делами.

- Итак, я говорю, - сказал крестьянин, - что тот мой сын, которому предстоит быть бакалавром, влюбился в нашем же местечке в девушку по имени Клара Перлерина, дочь Андреса Перлерино {Игра слов: perla и perlesia - "жемчуг" и "паралич".}, богатейшего земледельца, и это их имя, Перлеринес, перешло к ним от их предков по той причине, что все в их роду паралитики, и, чтобы скрасить свое имя, они называют себя Перлеринес. Но, говоря по правде, девушка та словно жемчужина Востока, и если посмотреть на нее с правой стороны, она похожа на полевой цветок; елевой она уже не так хороша, потому что туту нее не хватает глаза, которого она лишилась от оспы. И хотя на лице у нее много больших оспин, но те, которые ее любят, говорят, что это не оспины, а могилки, в которых похоронены души ее поклонников. Она до того чистоплотна, что из опасения запачкать себе лицо, держит нос, как говорится, вздернутым кверху; так и кажется, будто он убегает от ее рта. Тем не менее она чрезвычайно хороша, потому что рот у нее очень большой, и, если бы не недостаток десяти или двенадцати передних и коренных зубов, этот рот мог бы считаться и сойти за один из самых красивых ртов. О губах я ничего не могу сказать, потому что они такие нежные и тонкие, что, если б было в обычае наматывать губы, из них мог бы выйти целый большой клубок. А так как у этих губ не тот цвет, который бывает обыкновенно у губ, они кажутся просто изумительными, потому что в них вкраплены голубые, зеленые и фиолетовые пятна. Да простит мне сеньор губернатор, что я так подробно расписываю качества той, которая рано или поздно будет моей невесткой, потому что я к ней хорошо отношусь и она не кажется мне некрасивой.

- Расписывайте что хотите, - сказал Санчо, - мне нравится живопись и, если б я пообедал, для меня не было бы лучшего десерта, как нарисованный вами портрет.

- Этим могу служить вам, - сказал крестьянин, - но придет время, и, чего у нас нет, может оказаться, и я говорю, сеньор, что, если б я мог описать изящество и высокий рост ее, вы бы удивились; но не могу этого сделать по той причине, что она искривлена и горбата, и коленки подходят у нее к подбородку. Тем не менее сейчас видать, что, если б она выпрямилась, ее голова достала бы до потолка. И она бы наверное уже отдала руку свою моему бакалавру, но только она не может протянуть ее, так как она сведена; тем не менее по широким и вогнутым внутрь ногтям можно видеть красоту и изящество ее рук.

- Ну, хорошо, - сказал Санчо,- обратите внимание, брат, что вы уже разрисовали ее с ног до головы, - чего же вы теперь хотите? Говорите, в чем дело без изворотов и обиняков, без болтовни и растягивания.

- Я желал бы, сеньор - ответил крестьянин, - чтобы ваша милость оказала мне такое благодеяние и дала бы мне рекомендательное письмо к отцу моей невестки, прося его, чтобы он согласился и свадьба эта состоялась, так как мы с ним равны и по дарам судьбы, и по дарам природы, потому что, говоря вам правду, сеньор губернатор, мой сын одержим бесами и не проходит дня, чтобы три или четыре раза не мучили его злые духи. А оттого, что он однажды упал в огонь, у него лицо все сморщилось, как пергамент, и глаза у него немного слезятся и гноятся; но душа его ангельская, и, если бы он не накидывался на себя и не бил себя кулаками, он был бы святой.

- Не желаете ли вы еще чего-либо, добрый человек? - спросил Санчо.

- Я желал бы еще одного, - сказал крестьянин, - только не осмеливаюсь сказать... Но так и быть, - не сгнивать же этому у меня в желудке, будь что будет. Говорю, сеньор, что я желал бы, чтобы ваша милость дала мне триста или шестьсот червонцев в помощь для приданого моему бакалавру; я говорю, в помощь для устройства собственного хозяйства, потому что, наконец, надо им жить у себя, не подвергаясь неприятностям со стороны тестя и тещи.

- Подумайте, не желаете ли еще чего-нибудь, - сказал Санчо, - и пусть не удерживает вас высказать это ни робость, ни стыд.

- Нет, больше ничего, - ответил крестьянин. Но не успел он проговорить этих слов, как губернатор встал, схватил стул, на котором сидел, и воскликнул:

- Клянусь тем и этим, дон Увалень, грубый и необтесанный, что, если вы сейчас же не уйдете отсюда и не скроетесь с глаз моих, я проломаю и расколю вам голову вот этим стулом. Сын блудницы, плут, живописец черта, ты в такие часы приходишь просить у меня шестьсот червонцев? Откуда я их возьму, бездельник? И если б я их даже имел, почему я дал бы их тебе, обманщик и болван? Что мне за дело до Мигель-Турры и до всего рода Перлеринес? Ступай с глаз моих долой, говорю я, не то, клянусь жизнью сеньора моего герцога, я сделаю то, что обещал. Должно быть, ты вовсе не из Мигель-Турры, а какой-нибудь плут, которого сам ад прислал сюда, чтобы искушать меня. Скажи ты мне, окаянный, еще нет и полутора суток, что я губернаторствую, а ты уже воображаешь, что у меня накопилось шестьсот червонцев!

Маэстресала дал знак крестьянину, чтобы он уходил, и тот это сделал и вышел из комнаты с опущенной головой и, по-видимому, боясь, чтобы губернатор не привел в исполнение своей угрозы, так как плут очень хорошо сыграл свою роль.

Но оставим Санчо с его гневом, и да будет мир всюду, и вернемся к Дон Кихоту, оставленному нами с забинтованным лицом, занятым лечением кошачьих ран, которые не зажили у него в течение восьми дней. А в один из этих дней с ним случилось то, что Сид Амет обещает рассказать с точностью и правдивостью, с какими он привык передавать все происшествия этой истории, как бы они ни были незначительны.