Часть первая. Глава IV. Что случилось с нашим рыцарем, когда он уехал с постоялого двора

Начинало рассветать, когда Дон Кихот выехал с постоялого двора, довольный, веселый и в таком восторге от мысли, что теперь он посвящен в рыцари, что радость его чуть не брызгала из подпруги его лошади. Но, вспомнив советы хозяина относительно столь необходимых для него запасов, особенно денег и рубашек, он решил вернуться домой - запастись всем этим, а также и приискать себе оруженосца, рассчитывая на одного крестьянина, своего соседа, человека бедного и обремененного семьей, но очень подходящего для исполнения обязанностей оруженосца при странствующем рыцаре. С этой мыслью он повернул на дорогу к себе в деревню Росинанта, который, как бы угадав, в чем дело, быстро пустился бежать, точно его ноги не касались земли.

Недалеко отъехал Дон Кихот, как вдруг ему почудилось, что направо, из чащи леса, бывшего вблизи, раздаются жалобные стоны, и он, едва заслышав их, воскликнул: "Благодарю небо за милость, которую оно мне оказывает, предоставляя мне так скоро случай исполнить обязанности моего звания и пожать плоды добрых моих намерений. Эти крики, без сомнения, исходят от несчастного или несчастной, нуждающихся в моей помощи и защите". И, дернув за поводья Росинанта, он повернул его к тому месту, откуда, как ему казалось, раздаются стоны. Не успел он въехать в лес, как на расстоянии нескольких шагов увидел кобылу, привязанную к дубу, а к другому дубу был привязан оголенный от пояса вверх мальчик лет пятнадцати, который кричал, - и не без причины, потому что дюжий крестьянин нещадно бил его ремнем с пряжкой. Каждый удар он сопровождал выговором и советом, говоря: "Держи язык на привязи и смотри в оба".

И мальчик отвечал: "Не сделаю этого в другой раз, сеньор мой, клянусь страстями Господними, не сделаю этого в другой раз, и обещаю отныне и впредь хорошенько смотреть за стадом!".

Увидав то, что происходит, Дон Кихот гневным голосом воскликнул:

- Недостойный рыцарь, не пристало вам нападать на того, кто не может защищаться! Садитесь сейчас на своего коня, берите копье (так как у крестьянина также оказалось копье, прислоненное к дубу, к которому привязана была кобыла), и я докажу вам, что одни лишь трусы могут так поступать, как вы.

При виде этой вооруженной с ног до головы фигуры, которая махала копьем над его головой, крестьянин счел себя погибшим, и ответил ему по-хорошему:

- Сеньор рыцарь, мальчик, которого я наказываю, мой слуга и пасет стадо овец в этой местности. Но он так неисправен, что каждый день теряет по овце. А когда я его наказываю за его небрежность и плутовство, он говорит, что я это делаю из скупости, чтобы не заплатить жалованье, которое я ему должен. Но клянусь Богом и душой, он лжет!

- Лжет в моем присутствии, гнусный негодяй?! - крикнул Дон Кихот. - Клянусь солнцем, которое нам светит, я готов вас проколоть насквозь этим копьем. Заплатите ему тотчас без всякого возражения, а нет - клянусь Богом, который правит нами, - я тут же покончу с вами и мгновенно уничтожу вас. Сейчас же отвяжите мальчика!

Крестьянин опустил голову и, не отвечая ни слова, отвязал своего слугу, у которого Дон Кихот спросил, сколько хозяин должен ему. Мальчик сказал, что он ему должен жалованье за девять месяцев по семи реалов {Real - монета в 25 сантимов, или четверть франка.} в месяц.

Дон Кихот сосчитал, сколько это составит, и вышло шестьдесят три реала. Тогда он сказал крестьянину, чтобы тот немедленно раскошелился, если не хочет проститься с жизнью.

Трусливый крестьянин стал божиться местом, на котором он стоит, и данной им клятвой (хотя он никакой клятвы не давал), что он меньше должен, потому что следует вычесть и принять в расчет три пары башмаков, которые он дал своему слуге, и один реал за два кровопускания, когда он был болен.

- Все это хорошо, - ответил Дон Кихот, - но башмаки и кровопускание пусть идут в счет за удары, которые вы без его вины нанесли ему; так как, если он изорвал кожу башмаков, которые вы ему дали, вы изорвали ему кожу тела; и если цирюльник пустил ему кровь, когда он был болен, вы пустили ему кровь, когда он здоров. Итак, с этой стороны он ничего вам не должен.

- К несчастью, сеньор рыцарь, - ответил крестьянин, - у меня нет денег при себе. Пусть Андрес идет со мной, и я дома уплачу ему весь долг до последнего реала.

- Идти с ним! - воскликнул мальчик. - Боже сохрани! Нет, сеньор, ни за что на свете, потому что если я останусь с ним глаз на глаз, он сдерет с меня кожу, как со святого Варфоломея.

- Этого он не сделает, - ответил Дон Кихот. - Довольно, что я приказываю ему, чтобы он послушался, и, если он мне поклянется в том рыцарским орденом, к которому он принадлежит, я отпущу его на свободу и поручусь за уплату им долга.

- Обратите внимание, ваша милость, сеньор, на то, что вы говорите, - сказал мальчик, - так как этот мой хозяин не рыцарь и не принадлежит ни к какому рыцарскому ордену. Он Хуан Альдудо, богач, и живет в Кинтанаре.

- Это неважно, - ответил Дон Кихот, - и Альдудосы могут быть рыцарями, тем более что всякий - сын своих дел.

- Совершенно верно, - согласился Андрес, - но этот мой хозяин сын каких же дел, если он отказывается платить мне жалованье за работу в поте лица?

- Я не отказываюсь, брат Андрес,- сказал крестьянин, - сделайте мне удовольствие, пойдемте со мной, и я клянусь всеми рыцарскими орденами, которые существуют на свете, что уплачу вам до последнего реала, да еще деньгами, опрысканными духами.

- От опрыскивания духами освобождаю вас, - сказал Дон Кихот, - уплатите ему свой долг простыми реалами, этим я удовлетворюсь. Но смотрите, исполните то, в чем клялись, а если нет, той же клятвой клянусь вам, что разыщу и накажу вас и что найду вас, хотя бы вы скрывались лучше ящерицы. И если вы желаете знать, кто вам приказывает это, - чтобы еще более усилить обязательство, принятое вами на себя, - знайте, что я - доблестный Дон Кихот Ламанчский, защитник угнетенных и мститель за обиженных. Прощайте и не забывайте того, что вы обещали и в чем клялись, под страхом объявленного вам наказания.

С этими словами Дон Кихот пришпорил Росинанта и быстро исчез из глаз присутствующих. Крестьянин смотрел ему вслед, и, когда он убедился, что рыцарь выехал из леса и его больше не видать, он подошел к своему слуге, Андресу, и сказал:

- Ступайте-ка сюда, сын мой, я желаю уплатить вам все, что должен, как тот защитник угнетенных мне приказывал.

- Клянусь, - ответил Андрес, - вы хорошо сделаете, если исполните приказание того доброго рыцаря, - да здравствует он тысячу лет, столь честный и справедливый судья! Но - клянусь святым Роком! - если вы не заплатите мне, он вернется и сделает то, что сказал.

- И я клянусь в том же, - ответил крестьянин, - однако из сильной к вам любви желаю увеличить долг, чтобы увеличить и платеж.

С этими словами он схватил мальчика за руку, привязал его опять к дубу и избил до полусмерти.

- Зовите теперь, сеньор Андрес,- сказал крестьянин, - защитника угнетенных, и посмотрим, как он возместит вам за эту обиду, хотя мне думается, что я еще не довел ее до конца, так как чувствую желание содрать с вас с живого кожу, как вы опасались.

Но наконец он отвязал его и предоставил ему свободу идти отыскивать справедливого судью, чтобы тот привел в исполнение свой приговор.

Андрес ушел рассерженный, давая клятву разыскать храброго Дон Кихота Ламанчского и рассказать ему в точности, что произошло, чтобы он отплатил за все это семикратно. Тем не менее мальчик шел весь в слезах, а хозяин смеялся ему вслед.

Вот каким образом защитил угнетенного доблестный Дон Кихот, который был в восторге от случившегося, так как считал, что положил этим счастливое и достойное начало своим рыцарским подвигам, и, очень довольный собой, ехал, направляясь к себе в деревню, говоря вполголоса: "Ты действительно можешь назвать себя счастливейшей из всех живущих теперь на земле или из всех красавиц, прекрасная Дульсинея Тобосская, потому что тебе выпало на долю держать в подчинении и покорности твоей воле и твоим желаниям столь храброго и знаменитого рыцаря, каким есть и будет Дон Кихот Ламанчский. Он (как всем известно) вчера лишь был посвящен в рыцари, а сегодня уже воздал должное за самую великую обиду и оскорбление, какие могла изобрести несправедливость и совершить жестокость. Сегодня он вырвал плеть из рук бездушного врага, который так беспричинно истязал слабого ребенка".

В это время Дон Кихот подъехал к месту, где дорога расходилась на четыре стороны, и тотчас же он вспомнил о перекрестках, на которых странствующие рыцари обыкновенно останавливались, раздумывая, какую из дорог им выбрать. Чтобы последовать их примеру, он тоже остановился на мгновение и, после того как хорошенько подумал, отпустил поводья Росинанта и подчинил свою волю воле коня, который не изменил своему первоначальному намерению и направился к своей конюшне.

Проехав приблизительно около двух миль, Дон Кихот увидел толпу путешественников, которые, как потом оказалось, были купцами из Толедо, ехавшими покупать шелк в Мурсию. Их было шестеро, и в руках они держали зонтики. Сопровождали их четверо слуг верхом и трое погонщиков мулов пешком. Едва Дон Кихот увидел их, он тотчас же вообразил, что это - новое приключение, и, чтобы во всем, что ему казалось возможным, подражать подвигам, о которых он читал в своих книгах, он решил, что этот случай для него самый подходящий. Итак, приняв гордую осанку и отважный вид, он выпрямился на стременах, сжал в руке копье, прикрыл себе грудь щитом и, остановившись посреди дороги, стал ждать, чтобы к нему подъехали странствующие рыцари (он уже считал и принял их за таковых). Когда путешественники приблизились настолько, что они могли его видеть и слышать, Дон Кихот громким голосом и с вызывающим жестом воскликнул:

- Остановитесь все, если вы все не признаете, что на целом свете нет более прекрасной девушки, как императрица Ламанчи, несравненная Дульсинея Тобосская!

Купцы остановились, услыхав эти слова и увидав странную фигуру того, кто их произносил. И по фигуре, и по сказанному ею они тотчас же смекнули, что имеют дело с сумасшедшим. Но им хотелось точнее узнать, в чем же состоит признание, которое от них требуют, и поэтому один из купцов, большой шутник и человек остроумный, сказал Дон Кихоту:

- Господин рыцарь, мы не знаем той почтенной сеньоры, о которой вы изволили говорить; покажите нам ее, и, если она действительно так прекрасна, как вы утверждаете, мы по доброй воле и без всякого принуждения признаем истину, которую вы требуете от нас.

- Если бы я показал ее вам, - возразил Дон Кихот, - в чем была бы заслуга, что вы признали бы столь неопровержимую истину? Суть дела в том, чтобы, не видя ее, вы поверили, признали, подтвердили, клялись и стояли за это. А если нет, сражайтесь со мной, чудовищные и надменные люди! Выйдете ли вы на бой поодиночке, как этого требует рыцарский устав, или же все вместе, по обычаю и дурной привычке людей вашего сорта, - здесь я стою и жду вас, зная, что справедливость на моей стороне.

- Сеньор рыцарь,- ответил купец,- умоляю вашу милость от имени всех этих принцев, которые тут перед вами, - чтобы не отягощать нашу совесть признанием того, чего мы никогда не видели и не слышали, тем более что признание это клонит к обиде и ущербу всех императриц и королев Альгаррии {Округ в Новой Кастилии, на левом берегу Энареса.} и Эстремадуры, - не будете ли вы столь добры, милость ваша, показать нам какой-нибудь портрет той сеньоры, хотя бы величиной с пшеничное зерно, потому что и по нитке можно добраться до клубка, - и мы убедимся и удовлетворимся этим, а ваша милость успокоится и останется довольной. И я даже думаю, что мы уже и теперь на вашей стороне, так что, если бы по портрету ее и оказалось, что она косит на один глаз, а из другого у нее истекают киноварь и сера, тем не менее, желая угодить вашей милости, мы скажем в ее пользу все то, что вы пожелаете.

- Не истекает у нее, - закричал, разгоревшись гневом, Дон Кихот, - не истекает у нее то, что ты сказал, гнусная сволочь! А только благоухание амбры и мускуса, и она не косая и не горбатая, а стройнее веретена Гадаррамы {Гадаррама - горная цепь на сев.-зап. от Мадрида, отделяющая Старую Кастилию от Новой Кастилии и бассейн Дуро от бассейна реки Тахо. Веретеном Гадаррамы, по-видимому, указывается на очень острые вершины этой горы.}. Но вы заплатите мне за великую хулу, произнесенную вами против несравненной красоты моей сеньоры!

Сказав это, Дон Кихот схватил копье и с таким гневом и бешенством бросился на говорившего с ним, что дерзкому купцу пришлось бы плохо, если бы по счастливому для него велению судьбы Росинант не споткнулся и не упал бы на полпути. Росинант упал, и господин его покатился по полю на порядочное расстояние, а когда он хотел подняться, он никак не мог, ему мешали копье, щит, шпоры и шлем вместе с тяжестью старинных лат. И в то время как он пытался встать и не мог, он говорил: "Не бегите, люди трусливые, люди презренные; погодите, так как не по своей вине, а по вине моей лошади я лежу здесь, растянувшись на земле".

Один из слуг, которые вели мулов, по-видимому, не очень-то доброжелательный по природе, услыхав высокомерные речи упавшего с коня бедняги, не мог удержаться, чтоб не прописать ему ответа на его спине. Он подбежал к нему, схватил его копье, переломал на куски и одним из этих кусков принялся так обрабатывать нашего Дон Кихота, что, несмотря на защищавшие его латы, он измолол его, точно зерно на мельнице. Господа кричали своему слуге, чтобы он перестал и оставил бы рыцаря, но погонщик был так возбужден, что не захотел бросить игру, пока не истощится весь запас его гнева. Подняв и остальные куски копья, он всех их переломал на ребрах несчастного упавшего, который, несмотря на этот ураган сыпавшихся на него ударов, не молчал, а угрожал небу и земле и разбойникам, за которых он принял проезжих.

Наконец погонщик устал, и купцы продолжали свой путь, имея что порассказать о бедном избитом рыцаре. А он, оставшись один, снова попытался встать, но если он не мог этого сделать, когда был цел и невредим, как мог бы он это сделать измятый и избитый? И все же он считал себя счастливым, так как ему казалось, что это злоключение весьма обычное для странствующих рыцарей, и он его приписал единственно падению своей лошади. Однако ему невозможно было подняться, до того болело и ныло все его тело.