Часть первая. Глава LII. О ссоре Дон Кихота с козопасом и о редкостном приключении с бичующимися, счастливо завершенном рыцарем в поте своего лица

Рассказ пастуха очень понравился всем, кто его слышал, и особенно канонику, который с чрезвычайным любопытством отметил манеру его изложения, далеко не напоминавшую грубого козопаса, а скорее тонко образованного человека, и сказал, что священник был прав, говоря, будто горы воспитывают ученых. Все присутствовавшие предлагали свои услуги Эйхенио, но наиболее щедрым в этом отношении оказался Дон Кихот, который сказал ему:

- Конечно, брат козопас, если бы я только имел возможность предпринять какое-нибудь приключение, не медля ни минуты отправился бы я в путь, чтобы сделать вам приятное, а именно: освободить Леандру из монастыря (где, вне всякого сомнения, ее удерживают против ее воли); сделал бы я это вопреки игуменье и всем, кто пожелал бы воспрепятствовать мне. И я передал бы ее вам в руки, чтоб вы могли поступить с ней сообразно с вашей волей и желанием, соблюдая, однако, законы рыцарства, повелевающие не причинять никакой девушке какого бы то ни было насилия. Но я надеюсь на Бога, нашего Господа, что власть злобного чародея не столь велика, чтобы не восторжествовало над нею могущество другого чародея, более благожелательного, и

тогда я обещаю вам свою защиту и поддержку, как к тому обязывает меня мое призвание, состоящее в том, чтобы оказывать помощь слабым и обездоленным. Козопас пристально взглянул на него и, увидав жалкую одежду и странную наружность Дон Кихота, удивился и спросил цирюльника, сидевшего рядом с ним:

- Сеньор, кто этот человек, с такой фигурой и который говорит таким образом?

- Кто это может быть, - ответил цирюльник, - как не знаменитый Дон Кихот Ламанчский, отомститель за обиженных, защитник угнетенных, опора девушек, страх великанов и победитель в битвах?

- Это напоминает мне, - сказал козопас, - то, что читаешь в книгах о странствующих рыцарях, которые делали все, что ваша милость говорит об этом человеке, хотя, насколько мне кажется, или милость ваша шутит, или же у этого кабальеро, по-видимому, совсем пусто в голове.

- Величайший вы негодяй! - сказал тогда Дон Кихот. - Вы-то и есть пустоголовый и несостоятельный, а у меня голова такая полная, какой никогда не была та блудница, сын блудницы, что произвела вас на свет!

Говоря таким образом, он схватил лежавший около него хлеб и так бешено и удачно бросил его в лицо козопаса, что этим ударом приплюснул ему нос. Но козопас, не признававший подобных шуток, видя, как с ним не в шутку плохо обходятся, кинулся без всякого уважения к ковру, к скатерти и ко всем обедавшим на Дон Кихота, схватил его обеими руками за горло и непременно задушил бы, если бы Санчо Панса не подоспел как раз вовремя и, схватив его за плечи, не отбросил бы навзничь на стол, ломая тарелки, разбивая стаканы и разливая и разбрасывая все, что было на столе. Почувствовав себя свободным, Дон Кихот опять бросился на козопаса, который с окровавленным лицом, избитый и измолотый кулаками Санчо, ощупью искал на столе нож, чтоб произвести им кровавую расправу. Но каноник и священник остановили его, а цирюльник устроил так, что козопасу удалось подмять под себя Дон Кихота, на которого он обрушился таким градом ударов, что лицо бедного рыцаря оказалось столь же окровавленным, как и его собственное. Каноник и священник хохотали до упада, куадрильеросы скакали от удовольствия, и все натравливали друг на друга бойцов, как это делают с собаками, которые грызутся. Один лишь Санчо Панса был в отчаянии, так как не мог вырваться из рук слуги каноника, державшего его, чтобы он не бросился на помощь к своему господину. Наконец, в то время когда все были веселы, исключая двух противников, терзавших друг друга, они услышали такой печальный звук трубы, что он заставил их обернуть головы к тому месту, откуда, казалось, неслись эти звуки. Но тот, кто больше всех взволновался, услыхав их, был Дон Кихот; и, хотя он и лежал еще против своей воли под козопасом и был порядочно избит, он сказал своему противнику:

- Брат дьявол, - так как невозможно, чтобы ты им не был, раз у тебя оказалось достаточно мужества и силы, чтобы подчинить себе мою силу и мое мужество, - прошу тебя о перемирии на один лишь час, ввиду того что печальный звук трубы, который донесся до нашего слуха призывает меня, как мне кажется, к какому-нибудь новому приключению.

Козопас, уже утомившийся бить и быть битым, тотчас же бросил его, а Дон Кихот поднялся и, повернув глаза в ту сторону, откуда раздавались звуки трубы, увидел, что с холма спускается множество людей, одетых сверху донизу в белое, по обычаю кающихся и бичующихся {Бичующиеся (disciplinantes) - люди, которые в масках и в белых холщовых грубых одеждах устраивали процессии за собственный счет или по найму. Они шли, бичуя себя веревками, побужденные к тому религиозным рвением или же тщеславием. Но профессия эта уже стала падать в общественном мнении во времена Сервантеса, хотя публичные выступления наемных бичующихся по случаю траура или скорби были запрещены не раньше как только столетие спустя.}. Случилось так, что облака в том году отказались орошать своей влагой землю, и во всех местечках округа были устроены процессии с молитвой и бичеванием, чтобы умолить Бога простереть длань Своего милосердия и ниспослать дождь. С этой целью жители деревни, лежавшей вблизи оттуда, шли процессией к почитаемой ими пустыне, находившейся на склоне холмистой этой долины. При виде странной одежды кающихся Дон Кихот, позабыв, сколько раз и раньше еще ему случалось видеть то же самое, вообразил, что это какое-то приключение и только ему одному, в качестве странствующего рыцаря, надлежит предпринять его. Еще больше утвердило его в этой фантазии предположение, что статуя, которую они несли, покрытую трауром, - знатная сеньора, насильно увезенная бессовестными этими негодяями и разбойниками. Лишь только эта мысль мелькнула в его уме, он быстро бросился к Росинанту, который пасся вблизи, и, сняв висевшие на луке седла узду и щит, тотчас же взнуздал свою лошадь и затем, спросив у Санчо меч, вскочил на Росинанта и, прикрыв себя щитом, громким голосом крикнул всем присутствовавшим:

- Теперь, доблестное общество, вы увидите, как важно, чтобы в мире были рыцари, давшие обет странствующего рыцарства; теперь, говорю я, освобождение доброй этой сеньоры, которую везут там в плену, покажет вам, нужно ли почитать странствующих рыцарей!

И, говоря это, он сжал икрами бока Росинанта, так как шпор у него не было, и во весь галоп (в этой правдивой истории мы еще не видели, чтобы Росинант когда-либо несся в карьер) поехал навстречу бичующимся, несмотря на то что каноник, священник и цирюльник пытались остановить его. Это оказалось невозможным, а также не могли остановить его и слова Санчо, кричавшего ему вслед:

- Куда вы едете, сеньор Дон Кихот? Какие демоны в груди у вас побуждают вас идти против нашей католической веры? Обратите внимание, - несчастный я! - что это процессия бичующихся, а та сеньора, которую несут на пьедестале,- благословеннейшее изображение Беспорочной Божией Матери. Подумайте, милость ваша, о том, что вы делаете, так как на этот раз, можно сказать, это не то, что вы знаете! {Que no es lo que sabe. По-видимому, у Санчо на уме поговорка: "Cadauno hace lo que sabe", т. е. всякий делает то, что он хочет, намерен или привык делать, и он намекает, что на этот раз Дон Кихот делает нечто, к чему он не привык или что он не намерен делать.}

Но Санчо тщетно утруждал себя, потому что его господин так сильно стремился догнать привидения в белых саванах и освободить даму в трауре, что ни слова не слышал, и хотя бы и слышал, все равно не вернулся бы, если б даже сам король приказал ему это. Подъехав к процессии, он остановил Росинанта, уже чувствовавшего желание немного отдохнуть, и угрожающим и хриплым голосом крикнул:

- Вы, которые закрываете себе лица, должно быть, оттого что вы злые, остановитесь и выслушайте то, что я желаю вам сказать!

Первыми остановились те, которые несли статую, а один из четырех священнослужителей, певших молебствие, увидав странную фигуру Дон Кихота, худобу Росинанта и другие подробности, замеченные и открытые им в Дон Кихоте, могущие вызвать смех, ответил ему:

- Сеньор брат, если вы желаете сказать нам что-нибудь, говорите поскорей, потому что эти братья идут, бичуя себя до крови, и мы не можем и не должны останавливаться и выслушивать что бы то ни было, разве только это так коротко, что можно сказать в двух словах.

- Скажу и в одном, - возразил Дон Кихот, - и вот оно: тотчас же немедленно освободите прекрасную эту сеньору, слезы и грустный вид которой ясно доказывают, что вы увозите ее против ее воли и нанесли ей великое оскорбление. Я, который родился на свет, чтобы исправлять такого рода обиды, не позволю вам сделать ни шагу, пока вы не вернете ей желанную и заслуженную ею свободу.

Из этих слов Дон Кихота все, слышавшие их, вывели заключение, что, должно быть, он сумасшедший, и разразились громким смехом. Но этот смех был точно порох, брошенный в пламя гнева Дон Кихота, потому что, не говоря ни слова, он обнажил меч и бросился к носилкам. Один из тех, которые их несли, оставив ношу товарищам, шагнул вперед навстречу Дон Кихоту, размахивая вилообразной палкой, или шестом, которым он поддерживал носилки во время остановок. По этому шесту и пришелся сильный удар, нанесенный Дон Кихотом и разрубивший шест надвое; но обломком, оставшимся у него в руках, крестьянин обрушил такой увесистый удар на плечо Дон Кихота, как раз с той стороны, где был меч, и которое не могло быть защищено против крестьянской силы щитом, что бедный Дон Кихот упал на землю в очень печальном состоянии. Санчо Панса, бежавший чуть не задыхаясь за своим господином по пятам, увидав, что тот упал, крикнул нападавшему на него, чтобы он не бил его больше, так как это бедный очарованный рыцарь, который во всей своей жизни никому не сделал зла. Но крестьянина остановил не крик Санчо, а то, что он увидел лежавшего недвижимо на земле Дон Кихота и подумал, что он его убил, отчего поспешно подоткнул под пояс длинное свое одеяние и бросился бежать по полю, как олень. В это время подошли и все остальные из общества Дон Кихота к месту, где он лежал; но участвовавшие в процессии, видя, что они бегут к ним, а с ними и куадрильеросы со своими самострелами, боясь, чтобы не вышло чего худого, собрались в кружок около статуи Божьей Матери и, надев на головы капюшоны, держа крепко в руках бичи, а священники - факелы, ждали нападения, решив защищаться, и если окажется возможным, и напасть на своих противников. Но судьба отнеслась к ним более благосклонно, чем они думали, так как Санчо ничего другого не сделал, как только бросился на тело своего господина и поднял над ним самый горький и уморительный в мире плач, думая, что Дон Кихот умер. Нашего священника узнал другой священник, бывший в процессии, и благодаря этому обстоятельству прекратились все опасения со стороны обоих отрядов. Один священник сообщил в двух словах другому, кто такой Дон Кихот; и они, так же как и вся толпа бичующихся, подошли взглянуть, убит ли бедный кабальеро или нет, и услышали, что Санчо Панса, со слезами на глазах, говорил:

- О цвет рыцарства, от одного лишь удара дубиной кончивший поприще столь хорошо потраченных тобою лет! О честь рода своего, гордость и слава всей Ламанчи и даже всего мира, который, лишившись тебя, переполнится злодеями, не опасающимися быть наказанными за свои преступления! О ты, более щедрый, чем все Александры {Александр Македонский.}, так как всего за восемь месяцев службы, ты дал мне лучший остров, который море опоясывает и окружает! О ты, смиренный с надменными, горделивый со смиренными, отважный в опасностях, терпеливо выносивший оскорбления, влюбленный без причины, подражатель добрых, бич злых, враг всего низкого, - словом, странствующий рыцарь, так как этим все сказано, что только можно сказать!

Под вопли и рыдания Санчо Дон Кихот ожил, и первые слова, произнесенные им, были следующие:

- Тот, кто живет в разлуке с вами, сладчайшая Дульсинея, испытывает большие страдания, чем эти! Помоги мне, Санчо, друг, сесть в очарованную повозку, потому что я не в состоянии держаться на седле Росинанта, так как все это плечо разбито у меня вдребезги.

- Это я сделаю с величайшей охотой, сеньор мой, - ответил Санчо,- и вернемтесь в мою деревню в обществе этих сеньоров, желающих вам добра, и там мы обдумаем план нового выезда, который принес бы нам больше чести и выгоды.

- Ты правильно рассудил, Санчо,- ответил Дон Кихот, - благоразумнее всего дать пройти дурному влиянию созвездий, которое теперь тяготит над нами.

Каноник, священник и цирюльник сказали, что рыцарь как нельзя лучше поступит, если исполнит то, о чем сейчас говорил; итак, от души позабавившись над простотой Санчо Пансы, они усадили Дон Кихота в повозку, как он раньше ехал; процессия выстроилась снова и продолжала свой путь. Козопас простился со всеми; куадрильеросы отказались идти дальше, и священник заплатил им то, что было условлено; каноник попросил священника сообщить ему, что случится с Дон Кихотом: излечится ли он от своего безумия или останется болен, после чего он простился со священником и продолжал свое путешествие. Наконец все распрощались, и каждый отправился своей дорогой, оставив священника и цирюльника одних с Дон Кихотом, Санчо Пансой и добрым Росинантом, который во всем, что ему пришлось пережить, выказал столько же терпения, как и его господин.

Возчик запряг своих волов, усадил Дон Кихота на вязанку сена и с обычною медлительностью поехал по дороге, которую ему указывал священник. Через шесть дней они добрались до деревни рыцаря, куда въехали в полдень, да еще в воскресенье, когда весь народ был на площади, через которую и проехала повозка Дон Кихота. Все сбежались смотреть, что такое в повозке, но когда они узнали своего земляка, то очень изумились, а один мальчик кинулся со всех ног к ключнице и племяннице сообщить, что их дядя и господин едет худой и желтый, растянувшись на связке сена в повозке, запряженной волами. Было жалостно слышать крики, которыми разразились две добрые сеньоры, звуки шлепков, какими они себя награждали, проклятия, срывавшиеся с их уст на окаянные рыцарские книги, и все это возобновилось снова, когда Дон Кихот въезжал в ворота своего дома.

Услыхав весть о приезде Дон Кихота, прибежала и жена Санчо Пансы, знавшая уже теперь что муж ее служил у рыцаря оруженосцем, и лишь только она увидела Санчо, первым делом спросила его, здоров ли осел. Санчо ответил, что осел здоровее своего господина.

- Да будет благодарение богу, - возразила она, - который оказал мне такую великую милость; а теперь скажите мне, друг, какую выгоду извлекли вы из вашей должности оруженосца? Какое платье привезли вы мне? Какие башмачки вашим детям?

- Ничего этого не привез я, жена,- ответил Санчо, - а привез другие вещи, более ценные и значительные.

- Очень рада этому, - ответила жена, - покажите-ка мне вещи, более ценные и значительные, друг мой, потому что я желаю видеть их, чтобы возрадовалось это сердце мое, которое было таким печальным и грустным в долгие века вашего отсутствия.

- Покажу их вам дома, жена, - сказал Панса, - теперь же довольствуйтесь тем, что, если богу будет угодно и мы еще раз отправимся в поиски за приключениями, вы увидите меня скоро графом или губернатором острова, и не такого, как здесь, у нас, а лучшего, какой только можно найти.

- Дай-то бог, муж мой, нам бы это очень пригодилось. Но скажи же мне, что это такое насчет островов? Я не понимаю этого.

- Мед не для ослиного рта, - ответил Санчо, - узнаешь все в свое время, жена, и даже удивишься, когда твои вассалы будут тебя величать ваша милость, сеньора.

- Что это ты, Санчо, говоришь о величании сеньорой, островах и вассалах? - спросила Хуана Панса (так звали жену Санчо, хотя они и не были сродни, но потому что в Ламанче обычай, чтобы жены принимали прозвище мужей {Из этого следует, что в других областях Испании не было в обычае, чтобы жены принимали фамилию мужей. Даже и теперь жена в дворянских семьях сохраняет свое девичье имя, к которому присоединяется фамилия мужа уже в виде добавления. Жена Санчо Пансы - Мария - Хуана-Тереса (имя Мария во времена Сервантеса носили практически все женщины, поэтому часто оно вообще не учитывалось) Гутиеррес (отчество) Каскахо (фамилия по отцу) Панса (фамилия по мужу).}).

- Не трудись, Хуана, узнать все так поспешно; довольно, что я говорю тебе правду, и зашей себе рот. Могу сказать тебе только одно мимоходом: нет более приятной вещи в мире, как хорошему человеку служить оруженосцем у странствующего рыцаря, искателя приключений. Правда, что большая часть встречающихся приключений выходят не такими, какие бы желал человек, потому что из ста, которые встретятся, девяносто девять оказываются обыкновенно неудачными и неблагоприятными. Знаю это по опыту, так как некоторые из них кончились для меня бросанием вверх на одеяле, другие - тем, что я был избит; но все же вещь приятная - поджидать приключения, проезжая по горам, бродя по лесам, влезая на скалы, посещая замки и живя на постоялых дворах в свое удовольствие, не платя ни одного мараведиса, черт возьми!

Пока этот разговор происходил между Санчо Пансой и женой его Хуаной Панса, ключница и племянница Дон Кихота встретили его, раздели и уложили

на прежнюю его постель. Он смотрел на них искоса и не мог понять, где он находится. Священник поручил племяннице как можно заботливее ухаживать за своим дядей и хорошенько присматривать за ним, чтобы он еще раз не сбежал у них; и затем рассказал все, что нужно было сделать, чтобы привезти его домой. Тут обе женщины снова подняли крики, то осыпая проклятьями рыцарские книги, то прося небо низвергнуть в глубину бездны авторов столь великого множества лжи и нелепостей. Словом, они были смущены и напуганы мыслью, что могут опять остаться без своего дяди и господина, лишь только он почувствует себя немного лучше; и так оно и случилось, как они опасались.

Но автор этой истории, хотя и разыскивал с любознательностию и рвением данные о подвигах, совершенных Дон Кихотом при третьем его выезде, не мог найти сведений о них, по крайней мере в достоверных сочинениях. Только предание сохранило в воспоминании жителей Ламанчи, что, выехав в третий раз из дому, Дон Кихот направился в Сарагосу, где он появился в нескольких знаменитых турнирах, происходивших в этом городе, и что здесь с ним случились события, достойные его великого мужества и светлого ума. Наш автор не мог бы ничего узнать о кончине и смерти Дон Кихота и так бы никогда и не узнал ничего, если б не встретился благодаря счастливой случайности со старым доктором, которому принадлежал свинцовый ящик, найденный им, по его словам, под развалинами фундамента древнего скита, который перестраивали. В этом ящике оказалось несколько пергаментов, исписанных готическим шрифтом, но кастильскими стихами, в которых повествовалось о многих подвигах Дон Кихота, воспевалась красота Дульсинеи Тобосской, вид Росинанта, верность Санчо Пансы и похороны самого Дон Кихота с разными надгробными надписями и похвальными стихами на его жизнь и нравы. Те из них, которые можно было прочесть и разобрать, достойный доверия автор этой новой и никогда не слыханной истории и приводит здесь. И этот автор просит тех, кто прочтут их, - в награду за бесконечный труд, вложенный им на исследование и пересмотр всех ламанчских архивов для извлечения оттуда на свет божий упомянутых стихотворений, - об одном только: отнестись к ним с тем же доверием, с каким рассудительные люди относятся к рыцарским книгам, так высоко ценимым в мире. Этим он сочтет себя вполне вознагражденным и удовлетворенным и будет поощрен искать и отыскивать другие истории, если не столь правдивые, по крайней мере, столь же хорошо придуманные и занимательные.

Первые слова, написанные на пергаменте, найденном в свинцовом ящике были следующие: