Часть первая. Глава XXX. в которой рассказывается о находчивости прекрасной Доротеи и о других забавных и увеселительных вещах

Едва священник кончил, как Санчо сказал:

- По чести говоря, сеньор лисенсиат, тот, кто совершил этот подвиг, был господин мой, хотя я, со своей стороны, перед тем и говорил ему и предупреждал его, чтобы он обдумал то, что делает, и что грех отпускать их на свободу, потому что все, которые отправляются на галеры, - величайшие негодяи. - Глупец, - сказал тогда Дон Кихот, - странствующим рыцарям не подобает и не приличествует исследовать, за преступления ли или за добродетели идут таким образом и терпят такие муки скорбные, закованные и угнетенные, встречаемые ими на дорогах. Единственная забота рыцарей - помочь им, как нуждающимся в помощи, устремив глаза на их страдания, а не на дурные их поступки. Я наткнулся на цепь огорченных, несчастных людей и поступил с ними, как этого требовал священный мой долг, а до остального мне нет дела. И если кому это не понравилось - сохраняя всякое уважение к священному сану и к почтенной особе сеньора лисенсиата,- я скажу, что он мало понимает в задачах рыцарства и лжет, как сын блудницы и низкий человек, что я во всем объеме и докажу ему моим мечом.

Сказав это, он укрепился на стременах и надвинул до бровей шишак, потому что цирюльничий таз, который, по его мнению, был шлемом Мамбрино, он привесил к передней луке седла до того времени, когда окажется возможным отдать исправить его после повреждения, причиненного ему каторжниками.

Доротеа, остроумная и живая, уже хорошо поняв странные причуды Дон Кихота и то, что все, за исключением лишь Санчо Пансы, подшучивают над ним, не захотела отстать от других и, видя, что он так взбешен, сказала ему:

- Сеньор рыцарь, пусть милость ваша вспомнит данное мне обещание, согласно которому вы не можете вступится ни в какое другое приключение, как бы оно ни было безотлагательно. Успокойте взволнованное ваше сердце, милость ваша, так как, если бы сеньор лисенсиат знал, что каторжники были освобождены этой непобедимой рукой, он дал бы трижды зашить себе рот и даже трижды прикусил бы себе язык прежде, чем сказать слово, которое бы клонило к осуждению вас.

- Да, клянусь в этом, - сказал священник, - и сверх того я даже вырвал бы себе ус {Католическое духовенство, теперь гладко выбритое, во времена Сервантеса носило и усы, и маленькие бородки.}.

- Я замолчу, сеньора моя, - сказал Дон Кихот, - сдержу справедливый гнев, уже пробудившийся в моей груди, и буду ехать мирно и спокойно, пока не совершу того, что обещал вам. Но в награду за мое доброе намерение, я умоляю вас, скажите мне - если это не затруднит вас, - какое ваше горе и кто те люди, сколько их и какого они звания, которым я должен воздать за вас заслуженное ими, полное и достойное отмщение?

- Охотно сделаю это, - ответила Доротеа, - если только вам не наскучит слушать о горестях и несчастиях.

- Не наскучит, сеньора моя, - сказал Дон Кихот.

- В таком случае, - ответила Доротеа, - прошу у вас внимания, милости ваши.

Не успела она сказать это, как уже Карденио и цирюльник очутились рядом

с ней, желая послушать, как будет сочинять свою историю остроумная Доротеа; то же самое сделал и Санчо, столь же заблуждающийся на ее счет, как и его господин. А она, хорошенько усевшись на седле, кашлянув и произведя еще некоторые другие жесты в виде предисловия, заговорила очень мило следующим образом:

- Прежде всего, сеньоры, вашим милостям следует знать, что меня зовут...

Здесь она запнулась немного, потому что забыла имя, данное ей священником; но он поспешил ей на помощь, догадавшись, что, собственно, затрудняет ее, и воскликнул:

- Неудивительно, сеньора моя, что ваше величие смущается и приходит в замешательство, рассказывая о своих злоключениях; ведь несчастия часто бывают такого рода, что отнимают память у тех, на кого они обрушиваются, и люди забывают даже собственное свое имя, как это и случилось с вашим высочеством, забывшим, что вас, законную наследницу великого королевства Микомикон зовут принцесса Микомикона. Приняв к сведению это напоминание, ваше величие легко может восстановить в омраченной своей памяти все, что вам угодно рассказать нам.

- Это совершенно верно, - ответила девушка, - и я думаю, что впредь мне уже не понадобится больше никаких указаний, так как я сама доведу правдивую свою историю до благополучного конца. Итак, вот она. Король, мой отец, которого звали Тинакрио Мудрый, был очень сведущ в искусстве, называемом магией, и благодаря своей науке он узнал, что королева, моя мать, по имени Харамилья, должна умереть раньше него, и вскоре затем и ему самому придется проститься с жизнью, а я останусь круглой сиротой, без отца и матери. Но, говорил он, его не столько огорчало это, сколько пугали достоверные сведения, что огромный великан, владетель большого острова, почти пограничного с нашим королевством, по имени Пандафиландо Мрачный Взор (потому что достоверно известно, что хотя у него глаза на месте и правильно расположены, однако он всегда глядит вкось, как будто он косой, и делает это нарочно, из злобы, чтобы нагнать страх и ужас на тех, на кого он смотрит), итак, я говорю, отец мой знал, что великан этот, прослышав о моем сиротстве, ворвется с большой военной силой в мое королевство и отнимет у меня все, не оставив даже маленькой деревеньки, где бы я нашла себе убежище; но что я могу избегнуть всего этого разорения и несчастия, если соглашусь выйти замуж за него, хотя, насколько мой отец мог предвидеть, он был уверен, что я никогда не соглашусь на такой неравный брак. И в этом он был совершенно прав, потому что мне никогда и в мысль не приходило выйти замуж за этого великана, но и ни за какого другого, как бы он ни был велик и огромен. Отец сказал мне также, что после того, как он умрет, и я увижу, что Пандафиландо начинает вторгаться в мое королевство, я не должна защищаться, так как это привело бы к моей гибели, а добровольно, без всякого сопротивления должна предоставить ему завладеть королевством, если я желаю предотвратить резню и полное истребление моих добрых и верных подданных, потому что мне было бы невозможно защищаться против дьявольского могущества великана; и чтобы тотчас же с некоторыми из моих приближенных я отправилась в Испанию, где обрету помощь своему горю, встретившись со странствующим рыцарем, слава которого распространится в то время по всему этому государству, и будет он называться - если я хорошо припоминаю - дон Асоте или дон Гиготе.

- Дон Кихот, сказал он, должно быть, - воскликнул тогда Санчо Панса,- или же иным своим именем: Рыцарь Печального Образа.

- Совершенно верно, - подтвердила Доротеа, - и, кроме того, он еще говорил, что тот рыцарь высокого роста, сухощав лицом, а с правой стороны под левым плечом или поблизости у плеча у него темное родимое пятно с несколькими волосиками наподобие кабаньей щетины.

Услыхав это, Дон Кихот сказал своему оруженосцу:

- Иди сюда, Санчо, сын, помоги мне раздеться, - я желаю видеть, тот ли я рыцарь, о котором пророчествовал мудрый король.

- Но зачем же ваша милость желает раздеваться? - спросила Доротеа.

- Чтобы посмотреть, есть ли у меня то родимое пятно, о котором говорил вам отец, - ответил Дон Кихот.

- Для этого незачем раздеваться,- сказал Санчо, - так как я знаю, что у вашей милости есть родимое пятно в таком роде посреди спинного хребта, а это признак, что вы человек сильный.

- Этого достаточно, - сказала Доротеа, - потому что между друзьями не следует обращать внимание на мелочи, и на плече ли родимое пятно, или на спине, - это неважно; довольно того, что есть родимое пятно, и пусть оно будет себе где угодно, ведь тело везде одно и то же. Несомненно, добрый мой отец был прав во всем, и я не ошиблась, обратившись к сеньору Дон Кихоту, потому что он и есть тот, о котором мне говорил мой отец, так как приметы его лица совпадают с приметами великой славы этого рыцаря не только в Испании, но и во всей Ламанче. И действительно, едва я высадилась в Осуне, как уже столько наслышалась о его подвигах, что сердце тотчас же подсказало мне: это тот и есть, кого я приехала искать.

- Но как же, сеньора моя, - спросил Дон Кихот, - ваша милость могла высадиться в Осуне, когда это не морская гавань?

Прежде чем Доротеа успела ответить, священник предупредил ее, говоря:

- Должно быть, сеньора принцесса хотела сказать, что после того как она высадилась в Малаге, первое место, где она услышала вести о вашей милости, было в Осуне.

- Именно это я и хотела сказать,- подтвердила Доротеа.

- Дело выяснилось, - объявил священник, - и потому не угодно ли вашему величеству продолжать.

- Продолжать мне, собственно, нечего, - ответила Доротеа, - могу только добавить, что наконец судьба оказалась ко мне так благосклонна: я нашла сеньора Дон Кихота и теперь уже мысленно вижу и считаю себя королевой и повелительницей всего моего государства, с тех пор как он, по своей учтивости и великодушию, обещал мне оказать милость идти со мною всюду, куда бы я ни повела его, а поведу я его только навстречу Пандафиландо Мрачному Взору, чтобы он убил его и вернул мне то, что против всякой справедливости было захвачено им, и все это должно исполниться точь-в-точь, как предсказал Тинакрио Мудрый, мой добрый отец. Он также распорядился и написал халдейскими или греческими буквами, - не знаю, так как не умею их читать, - что, если этот рыцарь его пророчества, отрубив голову великана, пожелал бы жениться на мне, я тотчас же без всякого возражения должна согласиться стать законной его женой и вручить ему обладание моим королевством одновременно с обладанием моей особой.

- Что ты скажешь на это, Санчо, друг, - спросил тогда Дон Кихот. - Слышал ли ты, о чем речь? Не говорил ли я тебе этого? Видишь, у нас уже есть и королевство, чтобы управлять им, и королева, чтобы жениться на ней.

- Клянусь, что это так, - сказал Санчо, - и был бы сыном блудницы тот, кто не женился бы сейчас, лишь только перережет горло сеньору Пандафиландо! Плоха, что ли, у нас королева? Желал бы я, чтоб в такие, как она, превратились все блохи в моей постели!

И, говоря это, он сделал прыжка два в воздухе с признаками величайшего удовольствия, после чего схватил за узду мула Доротеи, остановил его и бросился перед нею на колени, умоляя позволить ему поцеловать ее руки в знак того, что он ее признает своей королевой и повелительницей. Кто из присутствующих мог бы удержаться от смеха при виде безумия господина и простоватости его слуги? Доротеа дала Санчо поцеловать свои руки и обещала ему сделать его знатным сеньором в своем королевстве, когда небу угодно будет дозволить ей снова овладеть и пользоваться им. Санчо поблагодарил ее в таких выражениях, что опять возбудил общий смех.

- Вот, сеньоры, - продолжала Доротеа, - моя история; мне остается только добавить, что из всей свиты, вывезенной мной из моего королевства, у меня никого не осталось, кроме вот этого бородатого оруженосца, так как все остальные потонули во время страшной бури, разразившейся над нами уже в виду гавани. Он и я, мы добрались до берега на двух досках точно чудом, да и вся моя жизнь, как вы могли заметить, полна чудес и тайн. Если же я, рассказывая о ней, зашла в чем-либо дальше или же не была столь точной, как бы следовало, припишите вину тому, о чем сеньор лисенсиат упоминал в начале моего рассказа, именно: что беспрерывные и необычайные страдания отнимают память у людей, их испытывающих.

- Они не отнимут памяти у меня, о возвышенная и доблестная сеньора,- воскликнул Дон Кихот, - какие бы страдания я ни испытал на службе у вас и как бы они ни были велики и неслыханны! Итак, я снова подтверждаю данное вам мое обещание исполнить вашу просьбу и клянусь идти за вами на край света, пока не встречусь лицом к лицу с свирепым вашим врагом, которому с помощью божией и моей сильной руки я намерен отрубить гордую голову острием этого... не могу сказать хорошего, меча благодаря Хинесу де Пасамонте, который унес мой.

Последние слова он пробормотал сквозь зубы и продолжал, говоря:

- А после того как я отрублю ему голову и верну вам мирное обладание вашим государством, вы можете свободно располагать своей особой, как только вам заблагорассудится, потому что, до тех пор пока сердце мое в плену, воля порабощена и разум подчинен той... не скажу ничего больше, - мне невозможно допустить даже и мысль о женитьбе хотя бы на самой птице феникс.

Санчо был так возмущен последними словами, сказанными его господином относительно его нежелания жениться, что он, возвысив голос в величайшем гневе воскликнул:

- Клянусь и божусь, сеньор Дон Кихот, что вы, милость ваша, не в здравом уме! Как так? Неужели возможно, чтобы милость ваша колебалась, жениться ли ей или нет на столь знатной принцессе, как вот эта? Думаете ли вы, что судьба на каждом перекрестке преподнесет вам такое счастие, какое она теперь вам пре-

подносит? Или, по-вашему, быть может, сеньора Дульсинея красивее? Конечно, нет, она и вполовину не так красива, и я готов сказать, что ей не дойти даже до края башмаков той, которая здесь, перед нами. Плохая же надежда у меня получить графство, которое я ожидаю, если ваша милость отправится искать лакомства на дне моря {Pedir cotufasen elgolfo - испанская поговорка, означающая "искать невозможного": cotufas - нечто вроде шишек, или нароста, осоки, годной для еды, которую в Валенсии считают лакомством и из которой делают народное питье, называемое horchata.}. Женитесь, женитесь тотчас же ради самого сатаны и берите это королевство, которое так, ни за что, ни про что само лезет вам в руки, а будучи королем, сделайте меня маркизом или генерал-губернатором, а остальное хоть бы черт тогда побрал!

Дон Кихот, услыхав такие кощунства против своей сеньоры Дульсинеи, не мог стерпеть этого и, не говоря ни слова, не разжимая рта, поднял копье и нанес им такие два удара своему оруженосцу, от которых тот свалился на землю, и, если б Доротеа не крикнула, чтобы он перестал его бить, он наверно уложил бы его на месте.

- Воображаете ли вы, низкий негодяй, - обратился он к нему немного погодя, - что я вам всегда позволю хватать меня за самое чувствительное место и вы то и дело будете грешить, а я то и дело буду прощать вам? Не думайте этого, распроклятый подлец, так как, без сомнения, ты подлец, если у тебя повернулся язык против несравненной Дульсинеи; и разве вы не знаете, олух, бродяга, мошенник, что, если б не доблесть, которую она сообщает моей руке, у меня не было бы силы убить и блоху? Скажите мне, насмешник со змеиным жалом, как вы полагаете, кто завоевал это королевство, отрубил голову великану и сделал вас маркизом (потому что все это я считаю уже делом решенным и совершившимся), если не могущество Дульсинеи, избравшей мою руку орудием своих подвигов? Она во мне сражается и побеждает мною, и я живу и дышу ею, и в ней вся жизнь моя и существование мое. О сын блудницы, негодяй, как вы неблагодарны, если, видя, что вас подняли из праха и сделали знатным вельможей, вы за такое благодеяние платите, злословя ту, которая оказала вам его!

Санчо не был в столь плохом состоянии, чтобы не мог слышать всего, что говорит его господин, и, поднявшись довольно проворно, он укрылся позади парадного коня Доротеи и оттуда обратился к господину своему, говоря:

- Скажите мне, сеньор, если милость ваша решила не жениться на этой могучей принцессе, ясно, что в таком случае королевство не будет вашим, а если оно не будет вашим, какие же вы мне можете оказать милости? На это-то именно я и жалуюсь: женитесь раз и навсегда на этой королеве, теперь, пока она у нас здесь, точно упавшая к нам с неба, а потом можете вернуться к сеньоре Дульсинее, так как, должно быть, были же на свете короли, имевшие любовниц. Что же касается вопроса о красоте, в это я не вмешиваюсь, потому что, по правде говоря, обе они кажутся мне красивыми, хотя я никогда не видел сеньоры Дульсинеи.

- Как? Ты ее не видел, кощунствующий предатель? - воскликнул Дон Кихот. - Не ты ли только что привез мне от нее известие?

- Я говорю, что не видел ее на таком досуге, - ответил Санчо, - чтобы я мог рассмотреть ее красоту и хорошие качества по частям и в отдельности, но так, в общем, она показалась мне очень хороша.

- Теперь я прощаю тебя, - сказал Дон Кихот, - и ты прости мне обиду, которую я тебе нанес, потому что над первыми своими порывами человек не властен.

- Это я вижу, - ответил Санчо, - вот так и во мне желание поговорить является всегда первым порывом, и я не могу удержаться, чтобы хоть время от времени не высказать того, что мне подвернется на язык.

- Тем не менее, Санчо, - сказал Дон Кихот, - в будущем думай о том, что ты говоришь, так как повадился кувшин по воду ходить... Больше ничего не скажу.

- Что ж, - ответил Санчо, - на небе Бог, и Он видит все проделки и рассудит, кто больше грешит: я ли, говоря нехорошо, или ваша милость, поступая дурно.

- Довольно, - сказала Доротеа,- идите, Санчо, поцелуйте руку своему господину, попросите у него прощения, и отныне и впредь будьте осторожнее в ваших похвалах и в порицаниях, и не говорите дурно об этой сеньоре Тобосо, которую я не знаю, но всегда готова служить ей, и уповайте на Бога, что от вас не уйдет владение, где вам можно будет жить, как принцу.

Санчо подошел, опустив голову к своему господину и попросил у него руку, которую тот и протянул ему с большим достоинством, и, после того как Санчо ее поцеловал, рыцарь благословил его и сказал, что им надо пройти немного вперед, так как он хочет кое о чем спросить его и должен переговорить с ним об очень важных вещах. Санчо так и сделал, и оба они прошли некоторое расстояние, и тогда Дон Кихот сказал:

- С тех пор как ты вернулся, у меня не было ни времени, ни случая расспросить тебя о многих подробностях посольства, порученного мною тебе, и об ответе, который ты мне привез; и теперь, когда судьба предоставила нам время и место, не отказывай мне в счастии, которое ты можешь доставить мне своими добрыми вестями.

- Пусть ваша милость спрашивает, что желает, - ответил Санчо, - и я дам точный ответ обо всем: и как приехал, и как уехал; но умоляю милость вашу, сеньор мой, не будьте впредь столь мстительны.

- Отчего ты это говоришь, Санчо? - спросил Дон Кихот.

- Говорю это оттого, - ответил он, - что только что полученные мною удары скорее относились к ссоре, возбужденной между нами дьяволом прошлой ночью, чем к тому, что я сказал против сеньоры Дульсинеи, которую я люблю и чту, как святые мощи - хотя в ней и нет ничего святого, - только потому, что она принадлежит вашей милости.

- Оставь эти разговоры, Санчо, заклинаю тебя твоею жизнью, - сказал Дон Кихот, - они возбуждают во мне досаду. Тогда я простил тебя, но ты хорошо знаешь, что принято говорить: за новый грех - новое покаяние.

---

Пока это происходило, они увидели, что по той же дороге, как и они, едет человек верхом на осле, и, когда он подъехал ближе, он показался им цыганом; но Санчо Панса, глаза и душа которого устремлялись за ослом, где бы он ни увидел его, едва заметил того человека, как в нем узнал Хинеса де Пасамонте. От цыгана, словно от нитки до клубка, он добрался и до своего осла и нимало не ошибся, так как именно на его Сером и ехал Пасамонте, который, чтобы его не узнали и желая продать осла, оделся цыганом, а язык их и многие другие он знал так же хорошо, как и свой родной. Санчо увидел его и узнал, и едва он его увидел и узнал, как громким голосом крикнул ему: "А, вор Хинесильо, оставь мое сокровище, отдай мне мою жизнь, не впутывайся в мою отраду; отдай моего осла, отдай мне мое счастье; беги, сын блудницы, убирайся, вор, и верни то, что не принадлежит тебе!". Не было нужды тратить столько слов и ругательств, так как при первом же Хинес спрыгнул на землю, и, бросившись бежать быстрою рысью, казавшеюся скачкой, он в одну минуту удалился и исчез из глаз. Санчо подошел к своему Серому и, обнимая его, сказал: "Как тебе жилось, радость моя, дорогой мой Серый, мой добрый товарищ?". И вместе с тем, он целовал и ласкал его, точно это был человек; осел молчал и давал Санчо целовать себя и ласкать, не отвечая ему ни слова. Все остальные подошли к Санчо и поздравляли его с находкой Серого, особенно Дон Кихот, который ему сказал, что, тем не менее он не возьмет назад своего приказа на выдачу трех ослят. Санчо поблагодарил его за это {Этот эпизод был вставлен во втором издании "Дон Кихота".}.

---

Пока оба они были заняты этими разговорами, священник сказал Доротее, что она действовала очень умно как относительно содержания своего рассказа, так и относительно краткости его и сходства с рыцарскими книгами. Она ответила, что часто развлекалась чтением их, но не знала, где находятся провинции и морские гавани, и потому наугад сказала, что высадилась в Осуне.

- Я это так и понял, - ответил священник, - и потому сейчас же поспешил сказать то, что я сказал, чем все и уладилось. Но не странно ли видеть, с какою легкостью этот несчастный идальго верит всем подобным выдумкам и лжи только потому, что на них отпечаток слога и характера нелепостей, заключающихся в его книгах?

- Конечно, это странно, - сказал Карденио, - и это столь редкостное и неслыханное явление, что, я не знаю, если б кто захотел изобрести и сочинить нечто такое, имел ли бы он настолько острый ум, чтобы успешно справиться с подобной задачей?

- Тут есть еще одно обстоятельство, - сказал священник, - именно: оставив в стороне нелепости, которые этот добрый идальго говорит, когда коснутся области его безумия, если завести с ним речь о других вещах, он рассуждает как нельзя более правильно и выказывает ясный и трезвый ум, так что, лишь бы не затрагивали его рыцарства, всякий счел бы его за вполне здравомыслящего человека.

Пока они вели этот разговор, Дон Кихот продолжал свой и сказал Санчо:

- Предадим забвению {Echemospelillos a la mar, - букв, "бросим волосики в море": испанское выражение, употребляемое теми, кто поссорился и помирился.}, друг Панса, все наши размолвки, и скажи мне теперь, откинув всякую злобу и досаду, где, как и когда увидел ты Дульсинеию? Что она делала? Что ты сказал ей? Что она тебе ответила? Какое было выражение ее лица, когда она читала мое письмо? Кто переписал его тебе? Скажи мне все, что, по-твоему, в данном случае заслуживает быть рассказанным, о чем следует спросить и на что ответить, ничего не прибавляя и не сочиняя, чтобы доставить мне удовольствие, и тем менее не урезывая ничего, чтобы не лишить меня его.

- Сеньор, - ответил Санчо, - если уж говорить правду, письма мне никто не переписывал, потому что у меня и не было никакого письма.

- Оно так и есть, как ты говоришь,- сказал Дон Кихот, - и я нашел у себя спустя два дня после твоего отъезда записную книжечку, в которой я написал письмо, и был очень огорчен, так как не знал, что ты сделаешь, когда увидишь, что у тебя нет письма. Я думал, что ты сейчас же вернешься, как только заметишь, что его нет у тебя.

- Я бы это и сделал, - сказал Санчо, - если бы не запомнил письма наизусть, когда ваша милость читала мне его, так что я пересказал его пономарю, который с моих слов записал его точка в точку, говоря, что хотя он и читал много окружных посланий об отлучении от церкви, но во всю свою жизнь не видел и не читал такого милого письма, как это.

- И ты его все еще помнишь наизусть Санчо? - спросил Дон Кихот.

- Нет, сеньор, - ответил Санчо,- потому что, пересказав его пономарю и видя, что оно больше не нужно, я допустил себя забыть его. Единственное, что я еще помню, это "ограниченная" я хотел сказать "неограниченная повелительница", и конец: "Ваш до гроба Рыцарь Печального Образа", а в промежутке я вставил больше трехсот: "душа моя, жизнь моя и очи мои".