Часть первая. Глава XXXVI. в которой рассказывается о других редкостных событиях, случившихся на постоялом дворе

В это время хозяин, стоявший у дверей постоялого двора, сказал:

- Вот подъезжает компания отборных гостей; если они остановятся здесь, gaudeamus tenemus {Будем радоваться (лат.).}.

- Что это за люди? - спросил Карденио.

- Четверо верховых, - ответил хозяин, - и едут они на коротких стременах, с копьями и щитами в руках, и все с черными масками на лицах {В те времена, путешествуя, мужчины и женщины носили обыкновенно маски из тонкой и шелковой материи для защиты лица от солнца, пыли и ветра.}, а среди них - женщина, вся в белом, на дамском седле, тоже с маской на лице, и еще двое пеших слуг.

- Они очень близко? - спросил священник.

- Так близко, - ответил хозяин,- что уже подъезжают.

Услыхав это, Доротеа закрыла себе лицо, а Карденио ушел в комнату Дон Кихота, и едва они успели это сделать, как к постоялому двору подъехали те, о которых говорил хозяин. Четверо всадников, с виду стройные и изящные, спешились и подошли к даме, чтобы снять ее с седла; а один из них, взяв ее на руки, посадил на стул, стоявший у входа в комнату Дон Кихота, куда скрылся Карденио. Во все это время ни сеньора и никто из ее спутников не сняли с себя масок и не произнесли ни слова; только, садясь на стул, женщина испустила глубокий вздох и уронила руки, как больной и теряющий сознание человек. Между тем слуги отвели лошадей в конюшню. Увидав это, священник, желая знать, какие это явились люди в такой одежде и столь молчаливые, пошел вслед за слугами и спросил одного из них о том, что ему хотелось знать. Слуга ответил:

- По чести, сеньор, я не сумею вам сказать, что это за люди. Знаю только, что они, по-видимому, знатные сеньоры, и в особенности тот, который снял с лошади даму. Говорю это потому, что все остальные относятся к нему с уважением и делают все, что он желает и приказывает.

- А сеньора? Кто она такая?- спросил священник.

- И этого не могу вам сказать,- ответил слуга, - потому что всю дорогу я не видел ее лица; хотя слышал много раз, как глубоко она вздыхала и издавала такие стоны, что казалось, с каждым из них она готова испустить дух. Неудивительно, если мы не знаем больше того, что я сейчас вам сказал, так как мой товарищ и я, мы не более двух дней сопровождаем этих господ: когда мы встретили их по дороге, они попросили и уговорили нас идти с ними до Андалу-зии, предложив хорошо нам заплатить.

- Слышали ли вы, как зовут кого-нибудь из них? - спросил священник.

- Нет, не слышали, - ответил слуга, - так как все они едут столь молчаливо, что это просто удивление, и раздаются только лишь вздохи и всхлипывания бедной сеньоры, возбуждающие в нас жалость, и мы твердо уверены, что куда бы ее ни везли, ее везут насильно. Насколько можно судить по ее одежде, она монахиня или скоро сделается ею,- последнее еще вероятнее. Быть может, именно потому, что ей против воли приходится идти в монастырь, она и едет такая грустная и печальная.

- Все может быть, - сказал священник и, оставив их, вернулся туда, где была Доротеа, которая, услыхав, что

дама в маске вздыхает, движимая врожденным ей состраданием, подошла к ней и сказала:

- Что с вами, сеньора моя? Что болит у вас? Может быть, это нечто такое, что женщины привыкли и умеют облегчать; в таком случае от всей души предлагаю вам мои услуги.

На эти слова огорченная сеньора ответила молчанием и, хотя Доротеа еще настойчивее возобновила предложение своих услуг, дама тем не менее продолжала безмолвствовать, пока наконец замаскированный кабальеро - тот, о котором слуга говорил, что все остальные повинуются ему, - не подошел и не сказал Доротее:

- Не трудитесь, сеньора, предлагать что бы то ни было этой женщине, так как не в ее обычаях быть благодарной за то, что для нее делают, и не старайтесь добиться от нее ответа, если не желаете услышать из ее уст какую-нибудь ложь.

- Никогда я не говорила лжи, - воскликнула в это мгновение та, которая до тех пор молчала, - напротив, оттого что я всегда была правдива и чужда лживых уверток, я и навлекла на себя столь великое мое не счастие. Призываю вас самих свидетельствовать об этом, потому что именно моя искренняя правдивость делает вас вероломным и лжецом.

Карденио ясно и отчетливо услышал эти слова, находясь вблизи той, которая их произнесла, потому что его отделяла от нее лишь дверь комнаты Дон Кихота, и, как только он услышал эти слова, он громко вскрикнул:

- Помоги мне боже! Что я слышу? Чей голос дошел до моего слуха?

При этом восклицании сеньора в маске вздрогнула, повернула голову и, не видя, кто говорит, встала, направляясь в соседнюю комнату. Но заметив этого, ее спутник остановил ее и не дал ей сделать ни шагу. От волнения и внезапного движения маска из тафты упала с ее лица и обнаружила изумительную и необычайную красоту его, хотя оно было бледное и выражало испуг, так как, словно что-то отыскивая, глаза ее обращались во все стороны с такою стремительностью, которая придавала ей вид сумасшедшей. Эти проявления горя вызвали у Доротеи и всех, кто смотрел на нее, величайшую к ней жалость, хотя никто и не знал причины столь странного ее поведения. Ее спутник крепко схватил ее за плечи и был так занят этим делом, что не мог удержать маску из тафты, падавшую с его лица, и она действительно упала. Доротеа, обнимавшая сеньору, увидела, подняв глаза, что тот, который тоже ее держит в своих объятиях, был ее супруг - дон Фернандо. Едва она узнала его, как из самой глубины ее груди вырвался продолжительный и жалостный стон, она упала навзничь, лишившись чувств, а если б около нее не оказался цирюльник, подхвативший ее на руки, она грохнулась бы на пол. Тотчас же бросился к ней священник и снял с нее вуаль, чтобы обрызгать ее водой, а лишь только он открыл ей лицо, дон Фернандо - потому что это он держал за плечи ту другую - узнал Доротею и словно обмер. Тем не менее он не выпустил из рук Люсинды, которая старалась вырваться из его объятий, узнав по голосу Карденио, как и он узнал ее по голосу. Услыхав стон Доротеи, когда она упала в обморок, Карденио, думая, что это Люсинда, выбежал в испуге из комнаты Дон Кихота, и первое, что он увидел, был дон Фернандо, державший в объятиях Люсинду Дон Фернандо тотчас же узнал Карденио, и все трое - Люсинда, Карденио и Доротеа - стояли в безмолвном изумлении, почти не понимая, что с ними случилось. Все они молчали и смотрели друг на друга: Доротеа на дона Фернандо, дон Фернандо на Карденио, Карденио на Люсинду, Люсинда на Карденио. Первая, прервавшая общее молчание, была Люсинда, которая обратилась к дону Фернандо со следующими словами:

- Оставьте меня, сеньор дон Фернандо, хотя бы только из чувства собственного достоинства, если не по другим причинам, и дайте мне прильнуть к ограде, для которой я плющ, к опоре, от которой ни ваша докучливость, ни угрозы, ни обещания, ни подарки не могли оторвать меня. Вы видите теперь, какими неожиданными и для нас таинственными путями небо привело меня к моему истинному супругу, и вам хорошо известно ценой тысячи тяжелых испытаний, что только одна смерть в состоянии изгладить его из моей памяти. Пусть же столь громогласное объяснение мое превратит (если вы ни на что другое не способны) вашу любовь ко мне в бешенство и расположение ваше - в гнев. Отнимите у меня жизнь, так как, потеряв ее на глазах моего дорогого супруга, я буду считать, что прожила недаром. Быть может, смерть моя убедит его в том, что я сохранила ему верность до последнего трепетания жизни.

Между тем Доротеа очнулась от своего обморока и слышала все, что говорила Люсинда, из слов которой она узнала, кто она такая.

Но, видя, что дон Фернандо не выпускает Люсинду из своих объятий и не отвечает на ее просьбу, она собрала все свои силы, встала и, опустившись на колени перед доном Фернандо, проливая ручьи горьких и очаровательных слез, заговорила таким образом:

- Если, сеньор мой, лучи этого омраченного солнца, которое ты держишь в своих объятиях, не ослепили и не затмили твои глаза, ты увидел уже теперь, что перед тобой на коленях стоит несчастная, пока тебе это будет угодно, и горестная Доротеа. Я - та смиренная крестьянка, которую ты по своей доброте или же из прихоти захотел поднять на такую высоту, чтобы она могла назваться твоей. Я та, которая, огражденная пределами невинности, вела счастливую жизнь, пока на призыв твоего неотступного ухаживания и твоей, казалось, искренней и сильной страсти не раскрыла дверей своего уединения и не передала тебе ключей от своей свободы - дар, принятый тобой со столь малой признательностью, ясным доказательством чему служит то, что я была вынуждена очутиться здесь, в этом месте, где тебе пришлось встретиться со мной, а мне увидеть тебя в том положении, в каком я тебя вижу. Но тем не менее я не желала бы, чтоб ты вообразил, будто я пришла сюда путем моего бесчестия, так как привели меня сюда только горе и скорбь о том, что я забыта тобой. Ты желал, чтоб я была твоей, и желал это так рьяно, что, если б теперь ты и захотел, чтоб этого не было, невозможно тебе перестать быть моим. Прими во внимание, сеньор мой, что безграничная любовь моя к тебе может служить вознаграждением за красоту и знатность той, ради которой ты покинул меня. Ты не можешь принадлежать Люсинде, потому что ты мой, и она не может быть твоей, потому что она принадлежит Карденио. Тебе - подумай о том - окажется легче принудить себя полюбить ту, которая тебя боготворит, чем заставить ту, которая тебя ненавидит, полюбить тебя. Ты воспользовался моею опрометчивостью, ввел в искушение мою добродетель, мое происхождение было небезызвестно тебе, и ты хорошо знаешь, как уступила я твоим желаниям; нет ни причины, ни повода ссылаться тебе на какой-либо обман; и раз это так, как оно и есть, и ты христианин и рыцарь, зачем же ты окольным путем стольких уверток откладываешь довести до конца мое счастие, положив ему начало? И если ты не хочешь, чтобы я была тем, что я есть, - твоей истинной и законной женой, - по крайней мере, люби меня и возьми к себе рабыней; лишь бы только быть в твоей власти - и это я сочту за счастье и блаженство. Не допускай, покинув и отказавшись от меня, чтоб на всех перекрестках говорили и распространялись слухи о моем бесчестии; не уготовь такой печальной старости моим родителям, - это было бы плохой наградой за верную службу, которую они, как добрые вассалы, всегда несли твоим родителям. И если тебе кажется, что ты унизишь кровь свою, смешав ее с моею, подумай о том, как мало или и вовсе нет знатных родов на свете, которые не шли бы тем же путем, и не происхождение женщины принимается в рассечет в славных родах; тем более что истинное благородство заключается в добродетели, и если ее не хватает у тебя, раз ты отказываешь в том, что мне принадлежит по справедливости, у меня окажется больше прав на благородство, чем у тебя. Наконец, сеньор, скажу в заключение: желаешь ли ты или не желаешь, я твоя жена, свидетелями чего слова твои, которые не должны и не могут быть лживы, если ты гордишься тем, за что пренебрегаешь мною; свидетелями будут и подпись твоя, и небо, которое ты сам призывал удостоверить данное тобою обещание. Но даже если б все эти свидетели молчали, не молчала бы твоя совесть, голос которой, ни для кого не слышный, раздавался бы громко среди веселий твоих, повторяя ту истину, которую я сказала тебе, и нарушая лучшие твои удовольствия и радости.

Эти и тому подобные доводы привела огорченная Доротеа с таким глубоким чувством и с такими горькими слезами, что даже у спутников дона Фернандо, как и у остальных присутствующих, навернулись слезы. Дон Фернандо слушал ее, не отвечая ни слова, пока она не умолкла и не разразилась такими рыданиями и вздохами, что нужно было бы иметь железное сердце, чтобы не тронуться выражением такого горя. Люсинда смотрела на Доротею, чувствуя не менее сострадания к ее несчастию, чем удивления ее умом и красотой. Ей хотелось подойти к ней и сказать несколько слов утешения, но она не могла освободиться из рук дона Фернандо, который все еще крепко держал ее. После того как он довольно долго и пристально смотрел на Доротею, он, исполненный смущения и раскаяния, раскрыл руки и, отпустив Люсинду, сказал:

- Ты победила, прекрасная Доротеа, ты победила, так как невозможно, чтобы у кого-нибудь хватило духа отрицать столько истин, подкрепляющих одна другую!

В состоянии изнеможения, в котором находилась Люсинда, она чуть было не упала, когда ее отпустил дон Фернандо, но Карденио, бывши вблизи, так как он стоял за плечами дона Фернандо, чтобы тот не видел его, отбросив всякий страх и готовый на всякую опасность, кинулся к Люсинде, чтобы поддержать ее, и, приняв ее в свои объятия, сказал:

- Если милосердному небу угодно и оно желает, чтобы ты нашла некоторое успокоение, неизменная, верная и прекрасная сеньора моя, нигде, думается мне, не найдешь ты его более надежным, чем в этих объятиях, которые теперь раскрылись для тебя, как они раскрывались и в те дни, когда еще судьбе угодно было, чтоб я мог называть тебя своей.

При этих словах Люсинда подняла глаза на Карденио и, начав с того, что узнала его по голосу, теперь удостоверившись зрением, что это он, почти вне себя и не обращая внимания ни на какие приличия, обвила руками его шею и, прильнув лицом к его лицу, сказала:

- Да, вы, сеньор мой, вы - истинный повелитель этой вашей пленницы, сколько бы враждебная судьба ни противодействовала тому, и сколько ни обрушивалось бы угроз на эту жизнь, поддерживаемую только вашей жизнью.

Это было странное зрелище для дона Фернандо и для всех присутствующих, изумленных столь непредвиденным происшествием. Доротее показалось, что дон Фернандо побледнел и имеет намерение мстить Карденио, так как она видела, что он сделал движение рукой, будто хочет взяться за рукоять меча. Лишь только у нее мелькнула эта мысль, она с неимоверной быстротой обняла его колени, целуя их и прижимаясь к ним так крепко, что он не мог двинуться, и, не прерывая своих слез, сказала ему.

- Что намерен ты делать при этом столь неожиданном событии, ты, единственное мое убежище? У ног твоих твоя супруга, а та, которую ты желал бы, чтобы она была ею, в объятиях своего мужа. Подумай, хорошо ли, или возможно ли тебе разрушить то, что небо устроило, или приличествует ли тебе желать возвысить до себя и поставить на одном уровне с собой ту, которая, презрев всякие препятствия, полагаясь на свою правоту и постоянство, на глазах у тебя орошает слезами любви лицо и грудь своего истинного супруга? Прошу тебя ради Бога и умоляю ради собственного твоего достоинства, пусть это заявление, сделанное во всеуслышание, не только не воспламенит твоего гнева, а, напротив, так укротит его, что ты спокойно и мирно, без всякого препятствия со своей стороны, дозволишь этим двум влюбленным наслаждаться спокойствием и миром все время, пока небу будет угодно даровать их им. Этим ты докажешь великодушие твоего возвышенного, благородного сердца, и свет увидит, что над тобою имеет больше власти разум, чем страсти.

Пока Доротеа говорила это, Карде - нио, хотя он и держал в своих объятиях Люсинду, не спускал глаз с дона Фернандо, решив защищаться, если увидит, что тот делает какое-либо угрожающее движение, и оказывать сопротивление всем, кто бы ни напал на него, даже если бы это и стоило ему жизни. Но в это время к дону Фернандо подошли его друзья, а также священник и цирюльник, присутствовавшие при всем происходившем, не исключая и доброго Санчо Пансу, и все они окружили дона Фернандо, умоляя его не оставить без внимания слез Доротеи, и если то, что она говорила, - правда - в чем они не сомневаются, - не допустить, чтобы она обманулась в справедливых своих надеждах. Пусть он подумает и о том, что не случайно - как могло бы казаться, - а по особому предопределению неба все они встретились в таком месте, где меньше всего можно было ожидать этого, и не упускал бы из виду, добавил священник, что только смерть может разлучить Люсинду с Карденио и, хотя бы их разлучило острие меча, они сочли бы свою смерть счастливой. В непоправимых же случаях верх мудрости в том, чтобы, преодолевая и побеждая самого себя, выказать великодушное сердце, дав по собственной доброй воле двум этим влюбленным разрешение наслаждаться счастьем, которое небо уже даровало им. Пусть вместе с тем он бросит взгляд также на красоту Доротеи и увидит, что в этом отношении лишь очень немногие, или, вернее, ни одна женщина в мире, не может сравниться с нею, а тем более превзойти ее, и что к ее красоте присоединяется еще скромность и беспредельная любовь к нему. А главное, пусть он вспомнит, если гордится тем, что он рыцарь и христианин: он не может не сдержать данного им слова, - а сдержав его, исполнит свой долг перед лицом Бога и заслужит одобрение благомыслящих людей, которые знают и хорошо понимают, что исключительное право красоты - хотя бы ею была одарена личность самого скромного происхождения, если только она соединена с целомудрием, - возвыситься до какого угодно звания и положения без малейшего уничижения для того, кто ее возвысил до себя и уравнял с собою; и если исполняются могущественные требования страсти, лишь бы в них не замешался грех, - нельзя обвинять того, кто им подчиняется.

Словом, они к этим доводам добавили еще и другие, и их было столько, что мужественное сердце дона Фернандо, все же питавшееся благородной кровью, смягчилось и признало победу над собой истины, которую он не мог отрицать, хотя бы и желал. В доказательство того, что он сдался и уступил доброму совету, с которым к нему обратились, он наклонился к Доротее и, поцеловав ее, сказал:

- Встаньте, сеньора моя, так как нехорошо, чтобы лежала у ног моих та, которую я ношу в своем сердце, и если я до сих пор не дал доказательств того, что говорю, быть может, это случилось по велению неба, чтобы, увидев постоянство, с которым вы меня любите, я сумел ценить вас, как вы того заслуживаете. Все, чего я у вас прошу, - не укоряйте меня за мои дурные поступки и мое пренебрежение к вам, потому что та же могучая сила и причина, побудившая меня сделать вас своей, вынудила меня стараться не быть вашим. А что это правда, - обернитесь и взгляните в глаза теперь уже счастливой Люсинды, и в них вы найдете извинение всех моих заблуждений. А так как она нашла и достигла того, чего желала, и я нашел в вас исполнение моих желаний, - пусть она живет спокойная и довольная долгие и счастливые годы со своим Карденио, как я буду молить небо дозволить мне прожить их с моей Доротеей.

С этими словами он опять поцеловал ее и прижался лицом к ее лицу с такой искренней нежностью, что ему стоило большого труда сдержаться, чтобы слезы не явились несомненным признаком его любви и раскаяния. Но Карденио и Люсинда не сдержали своих слез, так же как этого не сделали и почти все присутствовавшие, которые стали их проливать в таком изобилии, одни радуясь своему счастью, другие - чужому, что могло казаться, будто на них обрушилось какое-нибудь великое и тяжелое горе. Даже и Санчо Панса - и тот плакал, хотя он потом и говорил, что заплакал, только убедившись, что Доротеа не оказалась, как он это думал, королевой Микомикона, от которой он ждал столько милостей. Еще некоторое время продолжалось вместе со слезами общее изумление, и затем Карденио и Люсинда подошли к дону Фернандо, опустились перед ним на колени и благодарили его за оказанную им милость в таких утонченно любезных выражениях, что дон Фернандо не знал, что ответить им; итак, он поднял их и поцеловал с большой учтивостью и нежностью. После того он попросил Доротею рассказать ему, как она очутилась здесь, так далеко от своего родительского дома. В коротких и удачно подобранных выражениях сообщила она ему все то, что перед тем рассказала Карденио. Дону Фернандо и его спутникам рассказ ее очень понравился, и они были бы готовы еще долго слушать ее, так увлекательно умела Доротеа передать повесть своих страданий. Когда же она кончила, дон Фернандо сообщил случившееся с ним после того, как он нашел на груди Люсинды письмо, в котором она объявляла, что она жена Карденио и не может быть его женой. Он сказал, что хотел тогда убить ее и сделал бы это, если бы ее родители не удержали его, а затем он ушел из их дома, смущенный и рассерженный, решив отомстить при более удобном случае. На следующий день он узнал, что Люсинда исчезла из родительского дома и что никому не известно, куда она бежала. Наконец через несколько месяцев дошли до его сведения, что она находится в монастыре и желает остаться там всю жизнь, если ей не удастся провести ее с Карденио. Как только он узнал об этом, он сговорился с тремя кабальеросами и отправился с ними в монастырь, где находилась Люсинда, но не захотел говорить с ней, опасаясь, что, если узнают о его приезде, монастырь будут лучше охранять. Итак, дождавшись дня, когда дверь в монастырь оказалась открытой, он поставил двух своих товарищей сторожить у этих дверей, а с третьим вошел в монастырь, отыскивая Люсинду, которую застал в монастырском коридоре разговаривающей с монахиней. Он схватил ее, не дав ей времени сопротивляться, и отвел в такое место, где можно было запастись всем необходимым, чтобы увезти ее дальше. Все это они могли проделать в полной безопасности, потому что монастырь стоял в поле, вдали от города. Рассказал он также, что Люсинда, лишь только увидела себя в его власти, упала в обморок, а когда пришла в себя, только и делала, что плакала, стонала, не произнося ни слова; и таким образом, сопровождаемые молчанием и слезами, они добрались до этого постоялого двора, что означало для него, как оказалось, добраться до небес, где все земные невзгоды прекращаются и всем им наступает конец.