Часть вторая. Глава XXVII. в которой дается отчет о том, кто был маэсе Педро и его обезьяне, а также и о неудаче Дон Кихота в приключении с ослиным ревом, которое окончилось не так, как он думал и желал

Сид Амет, летописец великой этой истории, начинает настоящую главу следующими словами: "Клянусь как христианин-католик...", причем переводчик его замечает, что Сид Амет, говоря, что он клянется, как христианин-католик, будучи мавром - каким он, несомненно, был, - желал лишь этим сказать, что подобно тому, как христианин-католик, клянясь, клянется или должен клясться говорить лишь одну правду и говорит ее во всем, что сообщает, так и он, Амет, будет говорить правду, словно клялся в ней, как христианин-католик, во всем, что напишет о Дон Кихоте, в особенности же говоря о том, кто был маэсе Педро и кто его обезьяна-отгадчица, приводившая в изумление все окрестные местечки своею способностью отгадывать. Затем он говорит, что кто читал первую часть этой истории, наверно, помнит Хинеса де Пасамонте, которого в числе других галерных невольников Дон Кихот освободил в Сьерра-Морене, - благодеяние, за которое его так плохо отблагодарили и еще хуже отплатили те злые, одаренные дурным нравом люди. Этот Хинес де Пасамонте, которого Дон Кихот называл Хинесильо де Парапилья, именно и украл у Санчо Пансы его Серого, а по ошибке наборщиков сообщение, когда и как это случилось, не попало в первую часть "Дон Кихота", что заставило многих приписать это обстоятельство плохой памяти автора. Словом, Хинес украл осла, когда Санчо, сидя на нем верхом, заснул, причем Хинес прибегнул к хитрости и способу, употребленному Брунелом, когда он во время осады Адьбраки украл из-под ног Сакрипанте его коня. А потом Санчо вернул себе своего осла, как уже было рассказано. Этот самый Хинес, опасаясь попасть в руки правосудия, разыскивавшего его, чтобы наказать за бесконечные его проступки и мошенничества, - а их было столько, и они были такого рода, что он сам написал о них объемистую книгу, - решил перебраться в Арагонское королевство и, покрыв себе пластырем левый глаз, занялся профессией хозяина марионеточного театра, так как это занятие и показывание фокусов он знал в совершенстве. Случилось, что от некоторых освобожденных из неволи христиан, вернувшихся из Берберии, он купил эту обезьяну, которую научил, делая ей известный знак, скакать к нему на плечо и что-то бормотать или делать вид, что она что-то бормочет ему на ухо. Подготовленный таким образом, он перед тем, как войти в какое-нибудь село со своим театром и своей обезьяной, узнавал в ближайшем к нему местечке или у того, кто мог дать ему самые точные сведения, какие особенные происшествия случились в том селе и с кем. Запомнив хорошенько все это, первое, что он делал, было давать представление кукольного театра, играя то одну, то другую пьеску, но непременно лишь забавные, интересные и хорошо известные всем. Когда кончалось представление, он предлагал присутствующим удостовериться в способностях его обезьяны, говоря, что она умеет отгадывать настоящее и прошедшее, а что касается будущего, за это она не берется. За каждый вопрос он спрашивал по два реала; а с некоторых брал дешевле, смотря по обстоятельствам; и так как иногда он останавливался у домов, где жили люди, о случившемся с которыми он знал, хотя у него ничего не спрашивали, чтобы не платить ему, он делал знак обезьяне и тотчас же говорил,

будто она сообщила ему такую-то или такую-то вещь, которая подходила, словно вылитая, к данному случаю; этим он приобрел неимоверное доверие, и все бегали за ним. В другие раза, будучи очень не глупым, он отвечал так, что ответы как нельзя лучше подходили к вопросам; и ввиду того что никто не исследовал их точнее и не настаивал, чтобы он объяснил, как отгадывает его обезьяна, он всех их приводил в замешательство и набивал свой большой кожаный кошель. Лишь только Хинес вошел на постоялый двор, он тотчас же узнал Дон Кихота и Санчо, и, узнав их, ему было легко вызвать изумление в рыцаре, Санчо Пансе и всех бывших с ними. Но это стоило бы ему дорого, если бы Дон Кихот опустил немного ниже руку, когда он отрубил голову королю Марсилио и уничтожил всю его кавалерию, как о том было рассказано в предшествовавшей главе. Вот что нам нужно было сообщить о маэсе Педро и его обезьяне.

Возвращаясь к Дон Кихоту Ламанчскому, скажу, что он, выехав из постоялого двора, решил сначала осмотреть все побережье реки Эбро и все его окрестности, прежде чем направиться в город Сарагосу, так как до турниров, которые должны были произойти там, у него оставалось еще довольно много времени. Он пустился в путь с этим намерением и ехал целых два дня, не встретив ничего заслуживающего быть записанным, пока наконец на третий день, в то время, когда он въезжал на холм, он не услышал громкий гул барабанов, труб и выстрелы из огнестрельного оружия. Сначала он подумал, что тут проходит какой-нибудь полк солдат, и чтобы посмотреть, он пришпорил Росинанта и, въехал на гору. Поднявшись на ее вершину, рыцарь у ее подножия увидел, как ему показалось, более двухсот человек, вооруженных разного рода оружием, именно: копьями, самострелами, бердышами, алебардами, пиками, несколькими винтовками и многими круглыми щитами.

Рыцарь спустился с холма и настолько приблизился к отряду, что ясно видел знамена, различал цвета и мог на них разглядеть изображения, в особенности же одно изображение на знамени или штандарте из белого атласа, на котором очень искусно и чрезвычайно похоже был нарисован осел из породы маленьких сардинских ослов, стоявший с приподнятой вверх головой, с открытым ртом и высунутым языком, - в таком виде и положении, точно он издает рев, а кругом него были написаны большими буквами следующие два стиха:

Два алькальда не сплошали,

По-ослиному кричали.

По этому признаку Дон Кихот заключил, что, должно быть, те люди - жители села ослиного рева. Он так и сказал Санчо и прочитал ему надпись на знамени, а также добавил, что тот, кто сообщил им об этом случае, ошибся, сказав, что по-ослиному кричали два рехидора, так как, судя по стихам на знамени, они были алькальдами {Алькальд был по должности выше рехидора, и, собственно говоря, в местечке мог быть только один алькальд, а рехидоров - несколько.}. На это Санчо Панса ответил:

- Сеньор, это неважно, потому что легко может быть, что рехидоры, кричавшие по-ослиному, сделались со временем алькальдами своего местечка, и так их можно называть обоими титулами; тем более что для правды истории безразлично, были ли ревуны алькальдами или рехидорами, если только они действительно ревели по-ослиному, потому что одинаково хорошо может реветь как алькальд, так и рехидор.

Словом, Дон Кихот и Санчо узнали и поняли, что жители села, над которыми издевались, вышли сражаться с жителями села, издевавшимися над ними более, чем следовало бы и чем приличествовало добрым соседям. Дон Кихот подъехал к ним, к немалому огорчению Санчо, которому никогда не нравилось быть замешанным в подобного рода приключениях. Отряд принял его в свою середину, думая, что это кто-нибудь из их сторонников. Приподняв забрало, Дон Кихот с изящным видом и осанкой проехал к штандарту с ослом, и здесь кругом него собрались вожаки армии, чтобы взглянуть на него, потому что их охватило обычное изумление, которое испытывали все те, кто впервые видели его. Заметив, с каким вниманием они его рассматривают, ничего не говоря и ни о чем не спрашивая, Дон Кихот, желая воспользоваться этим молчанием, прервал свое молчание и, возвысив голос, сказал:

- Добрые сеньоры, умоляю вас как только могу настоятельнее, не прерывать речь, с которой я желаю обратиться к вам, пока вы не увидите, что она вас раздражает или противна вам, потому что, если это случится, при малейшем с вашей стороны знаке я наложу печать на мои уста и буду держать язык на привязи.

Все они сказали: пусть он говорит, что желает, так как они охотно выслушают его. Получив это разрешение, Дон Кихот продолжал таким образом:

- Сеньоры мои, я - странствующий рыцарь, профессия моя - оружие, призвание - помогать нуждающимся в помощи и оказывать покровительство угнетаемым. Уже несколько дней тому назад узнал я о вашем несчастии и о причине, вынуждающей вас на каждом шагу браться за оружие, чтоб отомстить вашим врагам. И, обсудив не раз, а много раз в своем уме ваше дело, я нахожу, что согласно с законами дуэли вы ошибаетесь, считая себя оскорбленными, так как никакое единичное лицо не может оскорбить целый город, разве только он обвинит в предательстве совокупно всех его обитателей, потому что не знает, кто, собственно, из них совершил предательство, в котором его обвиняют. Пример этого мы имеем в лице дона Диего Ордоньес де Лары, бросившего обвинение всему городу Саморе, так как он не знал, что лишь один Веллидо Дольфос совершил предательство, убив короля своего; итак, он вызвал их всех, и ответ и месть касалась всех; хотя, по правде говоря, сеньор дон Диего зашел немного дальше и даже очень переступил границы вызова, так как ему незачем было клясть мертвых, воду, хлеб и тех, что еще не родились, а также и некоторые другие подробности, которые там приведены {Вызов Аара - очень хорошо известный инцидент во время осады Саморы и составляет предмет целого поэтического цикла в романсах Сида. Король Кастильский Санчо II, осаждавший город Самору, который принадлежал его сестре Урраке, был изменнически убит Веллидо Дольфосом, пригласившим его на тайное свидание по делу о сдаче крепости. Один из вассалов Санчо, дон Диего Ордоньес де Лара, явился после того перед неприятельским лагерем и вызвал на бой всех жителей Саморы за смерть короля Санчо и т. д.}. Но оставим это, потому что, когда гнев прорывает плотину, у языка нет ни отца, ни друга, ни узды, чтоб остановить его. А раз признано, что отдельное лицо не может оскорбить целое королевство, провинцию, город, республику и область, вполне очевидно, что незачем прибегать к мести и принимать подобный вызов за оскорбление, так как оно вовсе не есть оскорбление. Нечего сказать, было бы прекрасно, если бы жители Релохи {Эти названия городов произошли вследствие некоторых особенностей или случаев в их истории, или шуток, касавшихся их. La Reloja (Релоха), или "город часов", отожествляют с городком Эспартинас в округе Севильи, и получил он это название, как рассказывают, будто бы потому, что его жители, которые завели у себя искусно сделанные городские часы, до того их закутали, охраняя от солнца и пыли, что они перестали ходить.} на каждом шагу бились насмерть с теми, которые им дали это прозвище, или же, если бы делали это касолеросы, беренхеросы, китоловы, мыловары {Cazoleros - (касолеросами) называли жителей Вальядолида, которые симпатизировали Кассалле, - известному еретику, сожженному в Вальядолиде в 1559 г. Беренхенеросы - те, что едят беренхену, т. е. бадиджаны (баклажаны), жители Толедо, прославившиеся страстью своей к бадиджанам, росшим у них в садах. Китоловы - жители Мадрида, прозванные так из-за старинной истории: они будто бы, вооруженные, отправились все убивать кита, который, по слухам, появился в Мансанаресе, а кит этот оказался вьючным ослиным седлом, унесенным вниз течением реки. Кто были мыловары - неизвестно.}[ ]и все остальные, названия и прозвища которых здесь на устах у мальчишек и праздного люда. Нечего сказать, было бы прекрасно, если бы все эти именитые города рассердились и стали бы мстить, постоянно обращая меч свой в чистильщика человеческих внутренностей, при всякой ссоре, как бы она ни была незначительна. Нет, нет! Бог этого не хочет и не позволяет! Благоразумные люди и благоустроенные государства должны лишь из-за четырех причин браться за оружие, обнажать мечи и подвергать опасности жизнь и имущество свое. Первая - для защиты своей веры; вторая - для защиты своей жизни, - это человеческий и божеский закон; третья - для защиты своей чести, своей семьи и имущества своего; четвертая - на службе своего короля в справедливой войне и если пожелаем, то мы добавим еще и пятую причину (которая может считаться второй), а именно: для защиты своего отечества. К этим пяти причинам, как к главным, могут быть добавлены и некоторые другие, если они справедливы и благоразумны и вынуждают нас браться за оружие. Но браться за него из-за пустяков и вещей, скорее смешных и забавных, чем оскорбительных, - придает тому, кто это делает, такой вид, будто он лишен всякого здравого смысла. Тем более что несправедливая месть (потому что справедливой никакая месть быть не может) есть прямое нарушение снятой заповеди, исповедуемой нами и которая нам велит делать добро нашим врагам и любить ненавидящих нас; заповедь, исполнение которой хотя и кажется нам несколько трудным, но только лишь тем из нас, кого меньше влечет к Богу, чем к миру, и больше влечет к плоти, чем к духу. Ведь Иисус Христос, истинный Богочеловек, Который никогда не лгал, не мог и не может лгать, будучи нашим законодателем, сказал, что "иго Его - благо, и бремя Его легко"; и поэтому Он не мог бы предписать нам то, что было бы невозможно исполнять. Так что, сеньоры мои, ваши милости и по божеским и по человеческим законам обязаны успокоиться.

"Черт меня побери, - сказал тогда про себя Санчо, - если этот мой господин не богослов; а если нет, то он похож на богослова, как одно яйцо на другое".

Дон Кихот остановился, чтоб перевести дух, и, видя, что все кругом него еще молчат, он хотел продолжать свою речь и сделал бы это, если бы не впутался Санчо со своим остроумием. Увидав, что его господин остановился, он перехватил у него слово и сказал:

- Мой сеньор Дон Кихот Ламанчский, одно время носивший прозвище Рыцарь Печального Образа, а теперь - Рыцаря Львов, - очень рассудительный идальго, знающий и латынь, и свой язык, словно бакалавр, и во всем, что он делает и советует, он поступает, как превосходный солдат, которому до кончика ногтей известны все правила и законы так называемой дуэли. Итак, ничего другого не остается вам делать, как только следовать тому, что он говорит, а если оказалась бы ошибка, я беру всю вину на себя, тем более что уже было сказано: приходить в бешенство из-за того только, что услышишь ослиный рев,- неумно. И я помню, когда я был мальчиком, я кричал по-ослиному сколько и когда мне вздумается, и никто не бранил меня за это, а ревел я по-ослиному так ловко и так искусно, что на мой рев отзывались своим ревом все ослы нашего села, из-за чего я не переставал быть сыном моих родителей, людей в высшей степени почтенных. И хотя моему искусству завидовали многие из самых лучших моих односельчан, я не обращал на это ни на грош внимания. А чтоб вы убедились, что я говорю правду, подождите и послушайте, так как эту науку, все равно как умение плавать, раз ей научишься, никогда не забудешь.

И тотчас же, приставив руку к носу, Санчо так громко заревел по-ослиному, что все окрестные долины огласились его ревом. Но один из стоявших вблизи него, подумав, что он над ними издевается, поднял дубину, которую держал в руках, и нанес ему такой удар, что мгновенно свалил его на землю. Увидав Санчо в столь плохом положении, Дон Кихот с поднятым копьем бросился на того, кто ударил Санчо, но между ними двумя кинулось столько народу, что Дон Кихоту оказалось невозможным отомстить. Напротив, видя, что на него самого сыплется град камней и ему угрожают тысячи натянутых самострелов и столько же винтовок, он повернул Росинанта и во весь его галоп уехал от них, поручая себя всем сердцем Богу и прося Его избавить от этой опасности, страшась на каждом шагу, чтоб какая-нибудь пуля не попала ему в спину и не прошла навылет из груди, и ежеминутно переводя дыхание, чтоб посмотреть, не угасает ли оно; однако люди, бывшие в отряде, удовольствовались тем, что привели его в бегство, и не стреляли по нему. Санчо - едва он пришел в себя - они посадили на его осла и предоставили ему ехать за господином своим, хотя он еще не был в состоянии править; но Серый шел сам по следам Росинанта, без которого он не мог пробыть ни минуты. Отъехав на порядочное расстояние, Дон Кихот повернул голову и увидал, что едет Санчо, и стал его ждать, когда заметил, что никто не преследует его. А люди вооруженного отряда оставались там до ночи, и, так как их противники не вышли к ним на бой, они вернулись в свое село, веселые и радостные; а если б был им известен древний обычай греков, они на том самом месте водрузили бы трофей.