Часть первая. Глава XXXI. О приятном разговоре, происходившем между Дон Кихотом и его оруженосцем Санчо Пансой, а также и о других событиях

- Все это недурно, - сказал Дон Кихот, - продолжай. Ты приехал; что же делала эта королева красоты? Верно, ты ее застал нанизывающей жемчуг или вышивающей золотыми нитками какой-нибудь девиз для плененного ею рыцаря?

- Нет, - ответил Санчо, - я не застал ее за этим делом, а она просеивала два четверика пшеницы на заднем дворе своего дома.

- В таком случае, - возразил Дон Кихот, - считай, что зерна той пшеницы, к которым прикасалась ее рука, были жемчугом; заметил ли ты, друг, какого была сорта та пшеница - белого цвета или темно-коричневого?

- Ни белого, ни коричневого, а красноватого, - ответил Санчо {Trigo candeal, trechel, rubion (белый, темно-коричневый и красноватый) - эти три сорта пшеницы возделывались в Испании.}.

- Уверяю тебя, - сказал Дон Кихот, - что из этого сорта пшеницы, просеянной ее руками, без сомнения, выйдет самый лучший белый хлеб. Но продолжай. Когда ты передал ей мое письмо, поцеловала она его? Положила ли себе на голову? {Положить письмо себе на голову прежде, чем читать его, считалось в то время оказанием высшей почести написавшему письмо, а поцеловать его было, как и теперь, знаком любви.} Сделала ли что-либо достойное такого послания? Или что же она сделала?

- Когда я подошел к ней, чтобы передать ей письмо, - ответил Санчо, - я ее застал в самом разгаре работы; она просеbвала порядочную кучу пшеницы, бывшей у нее в решете, и сказала мне: "Положите, друг, письмо на тот мешок, потому что я не могу прочесть его раньше, чем кончу просевать все, что у меня тут в решете".

- Умная сеньора! - сказал Дон Кихот. - Она должна была так поступить, чтобы потом на досуге прочесть письмо и насладиться им. Продолжай, Санчо. А в то время, как она была занята своим делом, какой вы с нею вели разговор? Что она спрашивала тебя обо мне? А ты, что ты ей ответил? Кончай и расскажи мне все как есть, до последней мелочи.

- Она ничего у меня не спрашивала, но я ей сказал, каким образом милость ваша, желая служить ей, совершаете эпитимию, обнаженный от пояса вверх, поселившись среди этих гор, точно дикарь, где вы спите на земле, не едите хлеба со скатерти, не чешете себе бороды и все только плачете и проклинаете свою судьбу.

- Сказав, что я проклинаю свою судьбу, ты плохо сказал, - заметил Дон Кихот, - потому что, наоборот, я благословляю свою судьбу и буду благословлять ее до конца моих дней за то, что она удостоила меня счастья любить такую высокую сеньору, как Дульсинея Тобосская.

- Такая она высокая, - сказал Санчо, - что, ей-богу, она выше меня более чем на ладонь.

- Как так Санчо? - спросил Дон Кихот. - Разве ты мерился с нею?

- Я мерился с нею вот каким образом, - ответил Санчо, - когда я ей помогал взвалить мешок пшеницы на осла, мы встали очень близко друг к другу, и я не мог не видеть, что она выше меня на добрую пядь.

- Не подлежит сомнению, - сказал Дон Кихот, - что этот ее высокий рост соединен с тысячей миллионов душевных прелестей, украшающих ее. Но одну вещь, Санчо, ты не можешь отрицать: когда ты к ней приблизился, наверное ты почувствовал какое-то необычайное благоухание, тончайший аромат, что-то такое, не знаю что, до того сладостное, что я не могу подобрать этому названия, - я говорю, благовоние или испарение, как будто ты вошел в магазин самого лучшего перчаточника {В магазинах перчаточников действительно было очень сильное благоухание в те времена, потому что все перчатки были надушены.}.

- Могу сказать лишь то, - ответил Санчо, - что я почувствовал запах, смахивающий на нечто прелое, мужское, верно, оттого, что она от усиленного движения вспотела и очень обильно.

- Вовсе не то, - сказал Дон Кихот,- а должно быть, у тебя был насморк и ты слышал собственный свой запах, потому что я-то хорошо знаю, чем благоухает эта роза среди шипов, эта лилия полей, эта разжиженная амбра.

- Все может быть, - ответил Санчо, - потому что часто от меня исходит тот же запах, который, как мне тогда показалось, исходил от ее милости, сеньоры Дульсинеи. Но в этом нет ничего удивительного, так как один черт похож на другого.

- Ну, продолжай, - сказал Дон Кихот, - она просеяла зерно и послала его на мельницу; что же сделала она, когда прочла мое письмо?

- Письма, - ответил Санчо, - она не читала, потому что сказала, что не умеет ни читать, ни писать; вместо того она его разорвала на мелкие кусочки, говоря, что не желает дать прочесть его кому бы то ни было, чтобы в селе не узнали ее тайн, и что с нее довольно и устной моей передачи о любви вашей милости к ней и о необычайной эпитимии, которую вы совершаете ради нее. В заключение она мне велела сказать вашей милости, что целует вам руки и лучше желала бы видеть вас, чем писать вам. Итак, она умоляет вас и приказывает по получении настоящего ответа уехать из этой поросшей вереском, дикой местности, перестать делать нелепости и тотчас же отправляться по дороге в Тобосо, если другое, более важное, дело не помешает, потому что у нее сильнейшее желание повидать вашу милость. Она очень смеялась, когда я ей сказал, что вас прозвали Рыцарем Печального Образа. Я спросил ее, был ли у нее бискаец? Она ответила, что был и что он прекрасный человек. Спросил я также о галерных невольниках, но она сказала, что до сих пор никого из них не видела.

- Пока все идет хорошо, - заявил Дон Кихот, - но скажи, какую драгоценность подарила она тебе на прощание за те известия, которые ты ей принес от меня? Ведь у странствующих рыцарей и их дам общепринятый старинный обычай - дарить оруженосцам, прислужникам или карликам, которые приносят известия рыцарям от их дам и дамам от их рыцарей, какую-нибудь драгоценность в награду за исполненное ими поручение.

- Очень может быть, что это так и есть, - сказал Санчо, - и я считаю этот обычай превосходным, но, должно быть, придерживались его лишь в былые времена, а теперь, как видно, в обычае дарить только кусок хлеба с сыром, потому что именно это дала мне сеньора Дульсинея через палисад двора, когда я прощался с нею. К тому же и сыр по всем признакам был только овечий.

- Она щедра бесконечно, - сказал Дон Кихот, - и если она не подарила тебе драгоценной, золотой вещицы, то, без сомнения, потому только, что у нее ничего не нашлось под рукой, чтобы дать тебе. Но куличи хороши и после Пасхи {Buenas son mangas despuИs depascua - испанская поговорка (в буквальном переводе: "Рукава пригодятся и после Пасхи"), означающая, что подарок доставляет удовольствие, хотя будет получен и позже.}; я повидаюсь с ней, и все будет исправлено. Знаешь ли, Санчо, что меня удивляет? По-моему, ты туда и обратно будто слетал по воздуху, так как ты употребил лишь немногим более трех дней на путешествие в Тобосо и назад, а отсюда туда более тридцати миль. Из этого я заключаю, что мудрый волшебник, который заботится о моих делах и считается моим другом,- потому что, несомненно, он у меня есть и должен быть, иначе я не был бы хорошим странствующим рыцарем, - говорю, что подобный волшебник, должно быть, и помог путешествовать тебе незаметно для тебя самого, так как среди мудрецов бывают такие, которые берут странствующего рыцаря, спящего в постели, и он, не зная, как и каким образом, просыпается на следующий день более чем за тысячи миль от того места, где он ложился спать. Если б этого не было, то странствующие рыцари не могли бы помогать друг другу в минуту опасности, как они это делают на каждом шагу; например, бывает, что один сражается в горах Армении с драконом, или со страшным чудовищем, или с другим рыцарем; он уже побежден в битве и близок к смерти, как вдруг, когда он этого менее всего ожидает, показывается вдали, на облаке или на огненной колеснице, другой рыцарь, друг его, который только что перед тем был в Англии, и он помогает ему и спасает его от смерти; а ночью он снова у себя дома и ужинает с величайшим аппетитом, хотя обыкновенно от одного места до другого не менее чем две или три тысячи миль. И все это совершается благодаря лишь искусству и мудрости добрых волшебников, охраняющих храбрых рыцарей. Так что, друг Санчо, мне нетрудно поверить, что ты в такой короткий срок проехал отсюда в Тобосо и вернулся оттуда, потому что, как я уже говорил, должно быть, какой-нибудь дружески расположенный мудрец нес тебя на крыльях по воздуху, так что ты этого не заметил.

- Возможно, что оно так и было,- сказал Санчо, - потому что, по чести, Росинант бежал, точно осел у цыган, с ртутью в ушах {В числе проделок, приписываемых цыганам, они будто бы вливают в уши мулам и ослам - особенно когда продают их - ртуть, чтобы животные бежали скорее.}.

- Не только с ртутью, - сказал Дон Кихот, - но еще и с целым легионом демонов, а это такой народ, который и сам путешествует, и, не утомляя, заставляет и других путешествовать, сколько им вздумается. Но, оставив это в стороне, как, по-твоему, должен я поступить теперь относительно приказания моей сеньоры явиться повидаться с нею? Хотя я и хорошо понимаю, что обязан покориться ее воле, но также вижу, что не могу этого сделать вследствие обещания, данного мною принцессе, которая едет с нами, и рыцарский закон принуждает меня исполнить свое слово прежде, чем свое удовольствие. С одной стороны, меня преследует и увлекает желание видеть мою сеньору, с другой - возбуждает и зовет данное мною обещание и та слава, которою я могу покрыть себя в этом предприятии. Но вот что я намерен сделать: как можно быстрее ехать, чтобы поскорее добраться туда, где находится этот великан; а по приезде я отрублю ему голову и верну принцессе мирное обладание ее королевством, после чего немедленно поспешу обратно, чтобы увидеть свет, который озаряет все мои чувства, и затем представить ей, сеньоре моей, свои оправдания; она одобрит мое промедление, так как убедится, что все совершается к возвеличению ее славы и известности, потому что то, что я достиг, достигаю и достигну оружием в этой жизни, вытекает всецело лишь из благорасположения ее ко мне и из того, что я принадлежу ей.

- Ах, - воскликнул Санчо, - до чего голова вашей милости полна небылиц! Но скажите мне, сеньор, неужто милость ваша намерена совершить это путешествие ни за что ни про что и оттолкнуть от себя и упустить такую богатую и знатную женитьбу, как эту, где в приданое дают королевство, имеющее, как я слышал, более двадцати тысяч миль в окружности, изобилующее всякими предметами, необходимыми для поддержания человеческого существования, и более обширного, чем Португалия и Кастилия вместе взятые? Замолчите, ради бога, устыдитесь того, что вы сказали, послушайтесь моего совета, простите меня и венчайтесь тотчас же в первом местечке, где окажется священник, - а если нет, здесь перед нами наш лисенсиат, который оборудует это дело, что твой жемчуг. Подумайте, ведь я уже в таких летах, что могу дать совет, и тот, который я теперь вам даю, самый что ни на есть подходящий, потому что воробей в руках лучше ястреба на лету, и кто, имея хорошее, дурное выбирает, за дурное пускай на себя лишь пеняет.

- Слушай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - если ты даешь мне совет жениться только для того, чтобы я тотчас же сделался королем, убив великана, и имел возможность оказать тебе милость и дать обещанное, то довожу до твоего сведения, что, и не женившись, я легко сумею исполнить твое желание, так как, прежде чем вступить в бой, я условлюсь, что, если я выйду из него победителем, хотя бы я и не женился на принцессе, она должна мне уделить часть королевства, с тем, чтобы я мог передать ее кому захочу; а получив эту часть, кому же могу я передать ее, как не тебе?

- Это ясно, - ответил Санчо, - пусть только ваша милость постарается выбрать такую часть королевства, которая была бы поближе к морю, чтобы в случае, если там образ жизни мне не понравится, я мог усадить моих черных подданных на корабли и поступить с ними, как я уже раньше говорил. И пусть ваша милость не дает себе труда ехать теперь же повидаться с сеньорой Дульсинеей, а отправляйтесь убивать великана, и покончим с этим делом, так как, клянусь Богом, мне сдается, что оно принесет нам большую честь и большую выгоду.

- Говорю тебе, Санчо, - сказал Дон Кихот, - что ты можешь положиться на меня, и я последую твоему совету относительно того, чтобы сначала ехать с принцессой, прежде чем отправиться повидаться с Дульсинеей, но предупреждаю, чтобы ты никому не говорил ни слова - даже и тем, которые нас сопровождают, - о том, что мы здесь с тобой обсудили и решили, так как, если Дульсинея столь сдержанна и не хочет, чтобы знали о ее чувствах, было бы нехорошо, чтобы я или кто другой обнаружил их.

- Если это так, - сказал Санчо,- почему же ваша милость посылает всех, кого победила рука ваша, представляться сеньоре Дульсинее, - ведь этим вы подписываете имя ваше в том, что она вам нравится и вы ее возлюбленный? И так как вы принуждаете тех, кто к ней является, падать на колени в ее присутствии и говорить, что они пришли от вашей милости выразить ей свою покорность, каким же образом можно скрыть ваши взаимные чувства?

- О, как ты глуп и прост! - сказал Дон Кихот. - Разве ты не видишь, Санчо, что все это служит лишь к большему ее возвеличению? Ты должен знать, что в наших рыцарских обычаях считается великой честью для дамы иметь многих странствующих рыцарей, которые ей служат, причем мысли их не простираются дальше желания служить ей единственно ради нее самой, не ожидая иной награды за свои многочисленные и благородные стремления, кроме согласия ее признать их своими рыцарями.

- Такого рода любовью, - сказал Санчо, - как я слышал в проповедях, следовало бы любить Бога ради Него Самого, а не оттого, что нас побуждает к этому надежда на блаженство или страх наказания. Хотя я желал бы любить Его и служить Ему за то, что Он в состоянии сделать.

- Черт бы побрал тебя, деревенщину! - воскликнул Дон Кихот. - Какие ты иногда умные речи говоришь! Можно бы подумать, что ты проходил курс наук.

- А по чести говоря, я не умею и читать, - ответил Санчо.

В это время маэсе Николас крикнул им подождать их немного, так как они желают остановиться и напиться воды из небольшого источника, бывшего вблизи. Дон Кихот остановился, к великому удовольствию Санчо, который уже устал так много лгать и боялся, чтобы его господин не поймал его на каком-нибудь слове, потому что, хотя он и знал, что Дульсинея - крестьянка из села Тобосо, но никогда в жизни не видел ее. Между тем Карденио переоделся в платье, бывшее на Доротее, когда они ее нашли, и хотя оно и не было особенно хорошо, но все же куда лучше того, которое он снял с себя. Они спешились у источника и утолили, правда, очень скудно, испытываемый ими сильный голод тою провизией, которою священник запасся на постоялом дворе. Пока они занимались этим, случилось, что мимо них по дороге прошел мальчик; он с большим вниманием стал всматриваться в тех, которые расположились у источника, и минуту спустя подбежал к Дон Кихоту и, целуя ему ноги, громко заплакал, говоря:

- Ах, сеньор мой! Милость ваша не узнает меня? Вглядитесь хорошенько, я тот мальчик, Андрес, которого ваша милость отвязала от дуба, когда я был привязан к нему.

Дон Кихот узнал его и, взяв за руку, обратился ко всем присутствовавшим, говоря:

- Чтобы вы, сеньоры, могли видеть, как важно для всего мира существование странствующих рыцарей, которые уничтожают несправедливости и обиды, совершаемые злыми и наглыми людьми, живущими на свете, знайте, милости ваши, что несколько дней тому назад, проходя мимо одного леса, я услышал крики и жалобные стоны, которые, по-видимому, испускал огорченный и нуждающийся в помощи человек. Тотчас же я поспешил, движимый долгом, к тому месту, откуда, как мне казалось, неслись жалобные крики, и увидел привязанным к дубу вот этого мальчика, стоящего перед вами, чему я душевно рад, потому что он будет свидетелем и не даст мне ни в чем солгать. Я говорю, он был привязан к дубу, обнаженный с пояса до шеи, и крестьянин, его хозяин - как я потом узнал, - нещадно бил его ремнем от вожжей своей кобылы. Лишь только я увидел это, я спросил у него причину столь жестокого наказания. Грубиян ответил, что он стегает мальчика, так как тот его слуга, и неисправности, в которых он повинен, происходят скорее от плутовства, чем от простоты; на что этот ребенок сказал: "Сеньор, он бьет меня лишь за то, что я спросил у него свое жалованье". Хозяин ответил, не знаю какими объяснениями и оправданиями, которые, хотя я и слышал их, но не принял во внимание. Словом, я велел ему отвязать мальчика и заставил крестьянина дать клятву, что он возьмет его с собой и заплатит ему реал за реалом весь свой долг, да еще надушенными деньгами. Так ли все это было, сын Андрес? Заметил ли ты, как властно я приказывал ему и с каким смирением он обещал исполнить то, что я ему предписал, указал и потребовал от него? Отвечай; не смущайся и не сомневайся ни в чем. Расскажи этим сеньорам все, что случилось, чтобы они могли понять и убедиться, как велика польза, говорю я, от пребывания странствующих рыцарей на больших дорогах.

- Все, что ваша милость сказала,- полнейшая истина, - ответил мальчик,- но дело кончилось как раз обратно тому, что ваша милость воображает.

- Как обратно? - спросил Дон Кихот. - Неужели тот негодяй не заплатил тебе?

- Не только не заплатил, - ответил мальчик, - но, едва ваша милость выехала из лесу и мы остались наедине с ним, он опять привязал меня к тому же дубу и снова нанес мне столько ударов ремнем, что содрал с живого меня кожу, как со святого Варфоломея, и при каждом ударе, которым стегал меня, он отпускал шутку или насмешку, потешаясь над вашею милостью, и, если б я не чувствовал такой сильной боли, я бы смеялся над тем, что он говорил. Словом, он так со мной расправился, что я до сих пор лежал в больнице и лечился от побоев, нанесенных мне этим злым крестьянином. А виною всему вы, ваша милость, потому что, если б вы ехали своею дорогой и не явились бы туда, куда вас не звали, или не вмешивались бы в чужие дела, мой хозяин, угостив меня одною или двумя дюжинами ударов, удовольствовался бы этим и тотчас же отвязал бы и заплатил бы, что должен. Но так как ваша милость оскорбила его без всякой нужды и наговорила ему столько неприятностей, в нем разгорелся гнев, и раз он не мог отомстить вам, то, лишь только он увидел, что мы остались одни, вся туча разразилась надо мной, да так, что, мне кажется, я во всю мою жизнь уже не буду снова человеком.

- Ошибка заключалась в том, - сказал Дон Кихот, - что я уехал; этого не следовало делать, пока он не заплатил тебе, так как долгий опыт должен был научить меня, что низкий человек не сдержит данного им слова, если увидит, что ему невыгодно сдержать его. Но ведь ты помнишь, Андрес, что я клялся, если он тебе не заплатит, разыскать его, - и я разыщу, хотя бы он скрывался во чреве кита.

- Это правда, - сказал Андрес, - но пользы не вышло из этого.

- Увидишь теперь, выйдет ли из этого польза, - воскликнул Дон Кихот и, говоря это, поспешно встал и велел Санчо взнуздать Росинанта, который пасся на лугу, пока они ели.

Доротеа спросила Дон Кихота, что он намерен делать. Он ответил, что намерен разыскать того низкого человека, чтобы наказать его за гнусное поведение и заставить его заплатить Андресу до последнего мараведиса наперекор и назло всем негодяям в мире. Доротеа напомнила ему, что, сообразуясь с данным ей обещанием, он не может заняться каким-либо иным предприятием, пока ее дело не будет доведено до конца, и так как это ему известно лучше, чем всем другим, то пусть он успокоит сердце свое до возвращения из ее королевства.

- Вы правы, - ответил Дон Кихот,- и потому Андресу волей-неволей придется потерпеть до моего возвращения,

как вы, сеньора, сказали; но я еще раз клянусь и снова обещаю не успокоиться до тех пор, пока не отомщу за него и не заставлю ему заплатить.

- Не верю я в эти клятвы, - сказал Андрес, - и всякой мести в мире предпочел бы, чтобы у меня было с чем добраться теперь до Севильи. Дайте мне, если у вас найдется, что-нибудь поесть и взять с собой; и оставайтесь с богом вы, милость ваша, и все странствующие рыцари, которые в наказание себе пусть так же хорошо странствуют, как я это делаю из-за них.

Санчо взял из своих припасов кусок хлеба и кусок сыра и, давая их мальчику, сказал:

- Берите, брат Андрес, так как всякий из нас имеет долю в вашем несчастье.

- Какая же ваша доля в нем? - спросил Андрес.

- Вот в этой доле хлеба и сыра, которые я вам даю, - ответил Санчо, - потому что, бог знает, понадобится ли она мне или нет, так как я должен сказать вам, друг, что мы, оруженосцы странствующих рыцарей, подвержены великому голоду и злоключениям и еще и другим вещам, которые лучше чувствуются, чем говорятся.

Андрес взял хлеб и сыр, и видя, что никто больше ничего ему не дает, опустил голову и пошел, как говорится, своею дорогой. Однако, уходя, он сказал Дон Кихоту:

- Прошу вас, ради самого бога, сеньор странствующий рыцарь, если вы меня в другой раз встретите, даже если б вы видели, что меня рубят на куски, - не вступайтесь за меня, не помогайте мне, но предоставьте меня моим несчастиям, потому что, как бы они ни были велики, еще больше будут те, что произойдут для меня от помощи вашей милости, и будьте вы прокляты Богом вместе со всеми странствующими рыцарями, когда-либо жившими в мире.

Дон Кихот собирался встать, чтобы наказать мальчика, но тот бросился бежать так быстро, что никто не отважился догонять его. Дон Кихот был страшно смущен рассказом Андреса, и остальные должны были делать большие усилия над собой, чтобы не рассмеяться и не привести его в полнейшее замешательство.