Часть первая. Глава XXXIII. в которой рассказывается повесть о Безрассудно-любопытном

Во Флоренции, богатом и знаменитом городе Италии, и в провинции, именуемой Тосканой, жили Ансельмо и Лотарио, два богатых и родовитых кабальеро, связанные такой тесной дружбой, что все, кто только их знал, называли их по преимуществу и для отличия лишь два друга. Они были холосты, молоды, одинаковых лет и одинаковых привычек; все это было достаточною причиной, чтобы их обоих соединяла взаимная тесная дружба. Правда, Ансельмо был несколько более склонен к развлечениям любви, чем Лотарио, который предпочитал удовольствия охоты; но при случае Ансельмо изменял своим вкусам, чтобы следовать наклонностям Лотарио, а Лотарио жертвовал своими удовольствиями, чтобы разделить удовольствия Ансельмо, и таким образом их желания были всегда так согласованы, что никакие хорошо проверенные часы не могли идти более равномерно. Ансельмо безумно влюбился в знатную и красивую девушку, жившую в том же городе, дочь столь почтенных родителей и которая сама по себе была столь достойна, что с одобрения своего друга Лотарио, без которого он ничего не предпринимал, Ансельмо решился просить ее себе в жены у ее родителей и привел свое намерение в исполнение. Послом Ансельмо явился Лотарио, и он устроил дело, к полнейшему удовольствию своего друга, так что тот через короткое время сделался обладателем предмета своих желаний. И Камилла была так довольна, выйдя замуж за Ансельмо, что не переставала возносить благодарение небу и Лотарио, при посредстве которого это счастие выпало ей на долю. Первые дни после свадьбы - как это обыкновенно бывает - прошли очень весело, и Лотарио продолжал посещать дом своего друга Ансельмо, стараясь чем только мог выказывать ему внимание, развлекать и занимать его. Но когда свадебные дни прошли и поток посетителей и поздравлений уменьшился, Лотарио намеренно стал все реже и реже бывать в доме Ансельмо, так как ему казалось - и всякому благоразумному человеку на его месте казалось бы то же самое, - что не следует бывать так часто в доме женатых друзей и посещать их как в то время, когда они были еще холостыми, потому что, хотя настоящая и истинная дружба не может и не должна быть ни в чем подозреваема, тем не менее честь женатого человека так щепетильна, что, по-видимому, ее могут оскорбить даже братья мужа, а тем более его друзья.

Ансельмо заметил отдаление Лотарио и горько жаловался на это, говоря, что если бы он знал, что женитьба его явится причиной нарушения прежнего тесного их сближения, он никогда не женился бы, и если за единодушие, существовавшее между ними, когда он еще не был женатым, они заслужили столь сладостное название два друга, он не допустит, чтобы без всякой иной причины, как только из желания Лотарио быть чрезмерно щепетильным, они лишились бы столь приятного и знаменитого прозвища. Поэтому, он его умоляет - если только употребление подобного выражения между ними допустимо - считать себя по-прежнему хозяином в его доме и приходить и уходить, как в былое время в уверенности, что у Камиллы нет другого желания и другой воли, кроме желания и воли ее мужа, и, зная как горячо они любят друг друга, она очень смущена, видя в нем такую уклончивость. На эти и многие другие доводы, приведенные Ансельмо с целью уговорить Лотарио посещать по-прежнему его дом, Лотарио ответил так умно, благоразумно и убедительно, что Ансельмо остался доволен решением друга, и они условились, чтобы Лотарио обедал у Ансельмо два раза в неделю, а также и по праздникам. Но Лотарио решил делать лишь то, что он найдет наиболее совместимым с честью своего друга, доброе имя которого было ему дороже его собственного. Он говорил - и говорил основательно, - что женатый человек, которому небо уделило красивую жену, должен столько же остерегаться и того, каких он друзей вводит к себе в дом, как и обращать внимание на подруг, с которыми его жена водит знакомство, потому что то, чего нельзя сделать и устроить на площади, в церквах, на гуляньях и богомольях (все такие вещи, в которых не всегда мужья могут отказывать своим женам), устраивается и налаживается в доме подруги или родственницы, пользующейся наибольшим доверием. Лотарио говорил также, что женатым людям, каждому из них, надо бы иметь друга, который указывал бы на оплошности в их поведении, так как нередко бывает, что вследствие сильной любви мужа к жене он или сам не замечает, или, боясь ее огорчить, не говорит ей, что она делает, или воздерживается делать те или иные вещи, совершение которых или воздерживание от которых может обратиться ему в честь или в нарекание; и вот в подобных случаях, будучи предупрежден другом, он легко мог бы найти средство всему пособить. Но где же отыскать такого умного, преданного и верного друга, какого желал Лотарио? Я, право, этого не знаю: один лишь Лотарио был им, он, который с такою заботливостью и предусмотрительностью следил за честью друга и старался урезать, сбавить и сократить условленные дни для посещения его дома, чтобы свободный доступ такого богатого, родовитого и знатного молодого человека, одаренного, как он о себе думал, многими выдающимися качествами, в дом такой красивой женщины, как Камилла, не показался бы подозрительным праздной толпе и пронырливым, недоброжелательным взорам; потому что, хотя добродетели Камиллы и ее достоинства могли наложить узду на всякий злоречивый язык, Лотарио не хотел, чтобы даже пылинка сомнения упала на доброе ее имя и на доброе имя его друга. Вот почему большинство условленных дней он проводил в занятиях и посвящал делам, которые выдавал за неотложные, так что при свидании друзей большая часть времени проходила в жалобах с одной стороны и в оправданиях - с другой.

Случилось затем, что однажды, когда они вдвоем прогуливались на лугу за городом, Ансельмо обратился к Лотарио со следующими словами:

- Друг Лотарио, ты, конечно, думаешь, что за милости, которые оказал мне Бог, создав меня сыном таких родителей, какими были мои, и осыпав меня щедрой рукой как дарами, которые называют природными, так и дарами счастья, я не в состоянии ответить благодарностью, равной полученному мною благодеянию, в особенности же тому благодеянию, что Бог тебя дал мне другом, а Камиллу - женой, - два сокровища, которые я ценю, если не в той мере, как должен, то в той, как могу. Однако, обладая всеми благами, заключающими в себе суть земного благополучия и которыми люди обыкновенно довольствуются и не могут не довольствоваться, я впал в уныние и чувствую себя самым неудовлетворенным человеком во всей обширной вселенной. Дело в том, что не знаю уже сколько дней, меня мучит и тревожит такое странное и необычайное желание, что я сам себе дивлюсь и наедине с собою обвиняю себя, браню и стараюсь заглушить и схоронить это желание от собственных моих мыслей; и мне до того тяжело открыть тебе эту тайну, точно я должен объявить о ней всему свету; но так как в конце концов она должна обнаружиться, я желаю доверить ее тайным архивам твоей души, убежденный, что вследствие этого и рвения, с которым ты, как истинный друг мой, постараешься мне помочь, я скоро освобожусь от причиняемых мне ею страданий, и радость моя благодаря твоим заботам достигнет той степени, до которой дошло мое томление благодаря моему безумию.

Лотарио был смущен словами Ансельмо и не знал, к чему клонит столь долгое вступление и предисловие; хотя он и перебирал в своем уме, какое бы желание могло так мучить его друга, все же он оставался далеко позади истины; и, чтоб поскорее избавиться от тревоги, вызванной недоумением, он сказал Ансельмо, что старания его искать окольные пути, чтоб открыть ему сокровенные свои мысли, - явное оскорбление их горячей дружбы, так как он может быть всегда уверен получить от друга или совет для отвлечения от них, или же поддержку для осуществления их.

- Ты прав, - ответил Ансельмо,- и в этой уверенности я сообщаю тебе, друг Лотарио, что меня мучит сомнение, действительно ли так добродетельна и совершенна моя жена Камилла, как я это думаю, а мне нельзя удостовериться в этом иначе, как только подвергнув ее испытанию, которое доказало бы неподдельность ее добродетели, как огонь доказывает неподдельность золота. Ведь я, о друг мой, держусь того мнения, что женщина истинно добродетельна лишь постольку, поскольку она подвергалась или не подвергалась соблазну, и только та сильна, которая не поддалась ни обещаниям, ни подаркам, ни слезам, ни беспрерывной докучливости упорных поклонников. Потому что, - добавил Ансельмо, - как восхвалять женщину за то, что она добродетельна, если никто не соблазнял ее не быть добродетельной? Какая же заслуга, если сдержанна и скромна та, которой не представился случай вести себя легкомысленно, или знающая, что у нее такого рода муж, который, застигни он ее на первом проступке, тотчас же убьет ее? Итак, ту, которая добродетельна ради страха или за неимением благоприятного случая, я не могу уважать наравне с женщиной, вышедшей из всех искушений и преследований, заслужив венец победы. По этим и многим другим причинам, которые я бы мог привести тебе, чтоб подкрепить свое мнение, я желаю, чтобы жена моя Камилла прошла через эти испытания, чтобы она окрепла и очистилась в огне соблазна и ухаживаний человека, достойного добиваться ее любви. И если она, как я надеюсь, выйдет из этой битвы с пальмой в руках, я буду считать счастие мое не имеющим себе равного и буду вправе сказать, что чаша моих желаний переполнена и что мне на долю досталась та редкостная жена, про которую мудрец говорит: кто найдет ее! А если бы случилось обратное тому, что я думаю, удовольствие видеть, насколько мнение мое оказалось верным, поможет мне безропотно перенести страдание, причиненное столь дорого купленным опытом. И предположив, что ни одно из твоих возражений против моего намерения не убедит меня и не отвратит от приведения его в исполнение, - я просил бы тебя, о друг Лотарио, согласиться быть орудием осуществления столь пылкого моего желания; и я сам доставлю тебе случай это сделать, ничего не упустив из всего, что я найду нужным для ухаживания за женщиной добродетельной, скромной, бескорыстной и всеми уважаемой. Побуждает меня, между прочим, доверить тебе столь трудное предприятие такая мысль: если Камилла окажется побежденной, ты не доведешь своей победы до последнего и крайнего предела, а зайдешь лишь настолько далеко, что будет сочтено как бы совершившимся то, что могло быть совершено. Таким образом, и я буду оскорблен не более как только лишь в намерении, и бесчестие мое будет похоронено в добродетели твоего молчания, а оно - я это хорошо знаю - во всем, что касается меня, будет вечным, как безмолвие смерти. Итак, если ты желаешь, чтобы я жил жизнью, заслуживающею этого названия, ты должен немедленно вступить в эту любовную битву не равнодушно и лениво, а со всем рвением и пылом, требуемым моим намерением и с преданностью, которую дружба наша обеспечивает мне.

Вот те доводы, которые Ансельмо привел Лотарио, слушавшему их так внимательно, что, кроме нескольких слов, приведенных нами, он не раскрыл рта, пока Ансельмо не кончил. Увидав, что тот ничего больше не говорит, Лотарио, после того как он довольно долго всматривался в него, словно в предмет, никогда еще не виданный им, вызывающий в нем удивление и ужас, сказал:

- Я не могу поверить, о друг Ансельмо, что только что слышанное мною не более как шутка; потому что, если бы я думал, что ты говоришь серьезно, я не дал бы тебе продолжать и прервал бы длинную твою речь, перестав тебя слушать. Мне кажется, что, по-видимому, или ты меня не знаешь, или я тебя не знаю. Но нет, я хорошо знаю, что ты Ансельмо, и ты знаешь, что я Лотарио. Беда лишь в том, что мне приходится думать: ты не тот Ансельмо, каким был, а тебе, вероятно, вообразилось, будто я не тот Лотарио, каким я должен быть; потому что вещи, сказанные мне тобою, не такого рода, какие мой друг Ансельмо мог бы сказать, и те, которые ты требуешь от меня, не такого рода, какие можно было бы требовать от Лотарио, которого ты знаешь. Ведь истинные друзья должны испытывать своих друзей и пользоваться их дружбой, как говорит поэт, usque ad aras {Вплоть до алтарей (лат.) - это говорит Плутарх в речи Перикла к другу.}, это значит: они не должны пользоваться дружбой для дел, противных Богу. И если так думал о дружбе язычник, еще более приличествовало бы думать так христианину, знающему, что нет той человеческой дружбы, ради которой можно было бы жертвовать дружбой с небом. Если же друг переходит далеко за должные границы и пренебрегает своими обязанностями к небу для выполнения обязанностей дружбы, то этого не следует делать ради пустяшных и неважных вещей, а только ради таких, в которых затронута честь и жизнь. Теперь скажи мне, Ансельмо, какая из этих двух вещей у тебя в опасности, чтобы я отважился в угоду тебе совершить столь отвратительное дело, как то, которое ты требуешь от меня? Ни честь, ни жизнь твоя не в опасности, а напротив, ты - насколько я тебя понял - желаешь, чтоб я постарался и приложил все усилия свои лишить тебя и жизни, и чести, а также и себя самого, потому что, отнимая у тебя честь, ясно, что я отниму у тебя и жизнь, так как человек, лишившийся чести, хуже мертвого. Если же я - как ты этого требуешь - сделаюсь орудием столь великого для тебя несчастия, разве таким образом я не окажусь обесчещенным, а следовательно, и лишенным жизни? Выслушай меня, друг Ансельмо, и имей терпение не отвечать, пока я не скажу всего, что мне придет на ум относительно твоего неотступного желания, так как времени у нас хватит на то, чтобы ты мне возражал, а я бы тебя слушал.

- Хорошо, я согласен, - сказал Ансельмо, - говори, что желаешь.

И Лотарио продолжал, говоря:

- Мне кажется, Ансельмо, что состояние твоего ума такое же, какое свойственно маврам, которых нельзя убедить в заблуждениях их вероучения ни выдержками из Св. Писания, ни доводами, основанными на заключениях разума или на догматах веры; а надо привести им осязаемые, легкие, понятные, несомненные и убедительные примеры с математическими доказательствами, которых нельзя отрицать, как, например, когда мы говорим: если от двух равных величин отнять равные же части, то и остатки будут равны. И если они этого не поймут на словах, как на самом деле оно и бывает, то нужно показать им наглядно - руками, - и поставить перед глазами, но и при всем этом никто не может убедить их в истинах нашей святой религии. И такой же способ и образ действия мне придется употребить теперь с тобой, потому что желание, родившееся в тебе, столь изумительно и столь далеко от всего, имеющего хоть тень разумности, что я считаю потерянным время, которое пришлось бы потратить, убеждая тебя в твоем безрассудстве, так как пока я не хочу называть его другим именем. И даже я склонен предоставить тебя твоему ослеплению в наказание за твое безрассудное желание, но дружба, которую я к тебе чувствую, не позволяет мне так сурово поступить с тобой и обязывает не покидать тебя в опасности, явно грозящей тебе гибелью. А чтобы ты лучше понял это, - скажи мне, Ансельмо, ты ли говорил, чтобы я соблазнил целомудренную, искушал бы добродетельную, подкупил бы бескорыстную и преследовал ухаживаниями благоразумную? Да, ты говорил мне это. Но раз ты знаешь, что у тебя скромная, добродетельная, бескорыстная и благоразумная жена, чего тебе еще надо? И если ты думаешь, что из всех моих нападений она выйдет победительницей - как, без сомнения, это и случится, - какими же лучшими титулами собираешься ты потом наградить ее, которых бы она не имела уже теперь? Или же сделается ли она лучше потом, сравнительно с тем, что она теперь? Одно из двух: или ты не считаешь ее такой, как говоришь; или же сам не знаешь, чего хочешь. Если ты не считаешь ее такой, как говоришь, зачем же ты желаешь испытывать ее, а не обращаешься с нею - с дурной женщиной, - как тебе придет на ум? Если же она так добродетельна, как ты думаешь, то нелепо производить испытания над несомненной истиной, потому что и после испытания ценность ее не возвысится, а останется прежней. Итак, вывод ясный: предпринимать дело, из которого может произойти скорей вред, чем польза, свойственно лишь неосторожным и безрассудным людям, тем более если они желают взяться за то, к чему никто их не принуждает и не приневоливает, и уже издали видно, что браться за такое дело - чистейшее безумие. Трудные подвиги предпринимаются или для Бога, или для мира, или для обоих вместе. Те подвиги, что предпринимаются для Бога, совершались святыми, стремившимися жить жизнью ангелов в человеческой плоти. Те подвиги, что предпринимаются для мира, совершаются людьми, которые не страшатся переплывать безбрежные моря и пребывать в чужих странах и среди чужеземных народов, чтобы приобрести богатства или то, что называют дарами счастья. Те подвиги, что совершаются и для Бога и для мира, - это подвиги храбрых солдат, которые, едва они увидят в неприятельском валу отверстие, сделанное хотя бы лишь одним пушечным ядром, отбросив всякий страх, не колеблясь и не взвешивая явно угрожающей им опасности, приподнятые на крыльях желания сразиться за свою веру, народ и короля, отважно бросаются в самую середину тысячи перекрестных смертей, ожидающих их. Вот те подвиги, которые обыкновенно предпринимаются, и предпринять их доставляет честь, славу и выгоду, хотя они и полны трудностей и опасностей. Но то дело, о котором ты говорил и которое ты желаешь предпринять и привести в исполнение, не приобретет тебе ни славы перед Богом, ни богатства, ни известности среди людей, потому что, если ты добьешься успеха в задуманном тобой деле, от этого ты не сделаешься ни счастливее, ни богаче, ни более уважаемым, чем теперь. Если же случится обратное тому, на что ты надеешься, ты ввергнешь себя в самое большое горе, какое только можно вообразить себе, потому что тебе не будет тогда легче от мысли, что никто не знает о случившемся с тобой несчастье, так как чтоб мучиться и убиваться достаточно и того, что ты сам будешь знать о нем. В подтверждение этой истины приведу тебе строфу знаменитого поэта Луиджи Тансило {Луиджи Тансило - неаполитанский поэт. Он написал свою поэму будто бы ради того, чтобы загладить грех своей молодости - сочиненную им непристойную поэму, озаглавленную "Il Vendemmiatore" - "Собиратель винограда".}, помещенную в конце первой части его "Слез Святого Петра", в которой говорится следующее:

Растет печаль, растет и стыд глубокий

В душе Петра, лишь новый день настал.

Был он один, - и все ж укор жестокий

Вонзился в грудь за то, что в грех он впал:

Томит того, в ком дух живет высокий,

Не страх, что грех его пред миром явным стал,

Нет, пред самим собой он от стыда сгорает,-

Хоть о грехе его одно лишь небо знает.

Также и ты не облегчишь тайной своего горя; напротив, ты беспрерывно будешь плакать если не слезами, льющимися из глаз, то кровавыми слезами сердца, какими плакал тот простодушный доктор, о котором рассказывает наш поэт, будто он сделал опыт с волшебной вазой, от которого осторожный Рейнальдос {Ссылка на рассказ в 42-й и 43-й песнях "Orlando Furioso" ("Неистового Роланда") Ариосто, где говорится об опыте с волшебной вазой.}, одаренный большим благоразумием, отказался; и хотя это только поэтический вымысел, в нем скрыто, однако, нравственное указание, заслуживающее того, чтобы его отметили, поняли и подражали ему. А тем более то, что я сейчас намерен тебе сказать, окончательно должно убедить тебя, до чего велика ошибка, которую ты желаешь совершить. Скажи мне, Ансельмо, если бы небо или счастливая судьба сделали тебя обладателем и законным собственником великолепного алмаза, красотой и свойствами которого все видевшие его ювелиры были бы вполне удовлетворены и в один голос и с общего согласия признали бы, что по качествам, чистоте воды и блеску он достигает высшего совершенства, мыслимого для подобного рода драгоценного камня, и если бы ты и сам думал то же, не зная ничего противного тому, - благоразумно ли было бы, если бы у тебя явилось желание взять этот алмаз, положить его между молотом и наковальней и ударами, нанесенными изо всей силы, испытать, действительно ли он так крепок и прекрасен, как говорят? А тем более еще если бы ты это желание привел в исполнение, потому что, даже допустив, что камень выдержал бы столь нелепое испытание, разве ценность или красота его от этого увеличилась бы? А если бы он разбился - что тоже могло бы случиться, - не все ли было бы потеряно? Конечно, да, и весь мир считал бы собственника алмаза глупцом. Так прими же во внимание, Ансельмо, друг, что и Камилла - прекраснейший алмаз как в твоей оценке, так и в оценке других, и неблагоразумно подвергать его возможности разбиться, потому что, если б он и остался цел, его ценность от этого нимало не возвысилась бы; а если б Камилла поддалась и не устояла, подумай, как бы ты жил без нее, и как справедливо пришлось бы тебе укорять себя за то, что ты был причиной ее и собственной своей гибели. Не забывай, что в мире нет той драгоценности, стоимость которой могла бы сравниться с добродетельной и целомудренной женщиной, и что честь женщин зиждется на добром мнении, которое имеют о них. А так как доброе мнение о твоей жене таково, что честь ее стоит на самой высшей ступени, как ты сам знаешь, почему же ты хочешь подвергать сомнению эту истину? Знай, друг, что женщина - несовершенное существо и не только не следует ставить на ее пути преграды, о которые она может споткнуться и упасть, но скорее нужно было бы удалить и отбросить с ее дороги всякие камни преткновения, чтобы она без затруднения и легко могла бы достигнуть совершенства, которого ей недостает и которое состоит в том, чтобы она была добродетельной. Естествоиспытатели рассказывают нам о горностае, - маленьком зверьке, мех которого отличается необыкновенной белизной,- что когда охотники хотят его поймать, они прибегают к следующей уловке. Зная места, где он обыкновенно пробегает и где он должен пройти, они обмазывают их грязью и потом спугивают его и гонят до того места, и, как только горностай приблизится к грязи, он останавливается и дает себя взять и захватить, лишь бы только не пройти по грязи и не запачкать свою незапятнанную белизну, которую он ценит выше свободы и жизни. Добродетельная и целомудренная женщина - горностай, и белее и чище снега добродетель целомудрия, и кто не желает, чтобы она ее потеряла, а, напротив, сохранила бы и сберегла, тот должен поступать с ней иначе, чем поступают с горностаем: на ее пути не следует бросать грязи подарков и услуг докучливых поклонников, потому что, быть может - и даже без всякого "быть может", - она не одарена такой добродетелью и силой, чтобы быть в состоянии попирать ногами эти затруднения и перешагнуть через них. Поэтому необходимо их устранять с ее пути и ставить перед ее глазами чистоту добродетели и красоту, заключающуюся в доброй славе. Добродетельная женщина подобна также зеркалу из чистого и блестящего хрусталя; но оно может быть запятнано и может потускнеть от всякого дыхания, коснувшегося его. С целомудренной женщиной надо обращаться, как со святыней, - боготворить ее и не дотрагиваться до нее. Нужно охранять и ценить добродетельную женщину, как охраняют и ценят прекрасный сад, полный цветов и роз, собственник которого не позволяет, чтоб гуляли в его саду или дотрагивались до цветов; достаточно и того, если издали и через железную решетку наслаждаются благоуханием и красотой его. В заключение скажу тебе стихи, которые я только что вспомнил - слышал я их в одной современной комедии - и которые кажутся мне весьма подходящими к тому, о чем у нас идет речь. Один осторожный старик советовал другому - отцу молодой девушки - присматривать за нею, охранять ее и держать взаперти; а в числе других доводов он приводит и следующие:

Если женщина похожа

На стекло, то добиваться

Ей судьба иль нет, сломаться,-

Неумно и непригоже.

Столь хрупка она, что, право,

Подвергать неосторожно

Ломке то, что невозможно

Починить, - плоха забава.

Так велось и так ведется,-

Нравы стали не иными:

Где Данаи[1], там над ними

Ливень золота польется.

[1] Даная, как известно из мифологии, была молодая царевна, к которой в комнату, сделанную из меди, вседержитель Зевс проник в виде золотого дождя.

Все, что я говорил тебе до сих пор, Ансельмо, касалось только одного тебя; теперь же следует тебе выслушать и кое-что из того, что касается меня; и если я буду слишком многоречив, прости меня, потому что лабиринт, в который ты попал и из которого желаешь, чтоб я вывел тебя, требует этого. Ты считаешь меня своим другом и желаешь лишить чести, то есть сделать вещь, противную всякой дружбе, и ты не только пытаешься это сделать, но еще хочешь, чтобы и я отнял у тебя честь. Что ты хочешь лишить меня чести, ясно, потому что, когда Камилла увидит, что я ухаживаю за нею, как ты этого желаешь, она, несомненно, сочтет меня человеком бесчестным и безнравственным, так как я намереваюсь делать и делаю вещь, столь противоречащую всему, к чему обязывает меня мой долг перед самим собой и перед дружбой к тебе. А что ты требуешь, чтобы я отнял у тебя честь, не подлежит сомнению, - ведь как только Камилла увидит, что я домогаюсь ее, она должна будет подумать, не заметил ли я в ней какого-нибудь легкомыслия, давшего мне смелость открыть ей мои низкие намерения; а раз она сочтет себя обесчещенной, ее бесчестие, так как ты принадлежишь ей, коснется и тебя. Отсюда и происходит то, что так часто бывает, а именно: мужа неверной жены - хотя бы он ничего и не знал и не подавал повода своей жене быть не тем, чем она должна быть, и даже не в его власти было предотвратить свое несчастье заботливостью и осторожностью, - тем не менее, называют и именуют позорной и унизительной кличкой, и те, которые знают о дурном поведении его жены, смотрят на него некоторым образом глазами презрения, вместо того чтобы смотреть глазами сострадания, хотя они и видят, что не по его вине, а по желанию недостойной его подруги он попал в такое несчастие. Но я хочу объяснить тебе причину, почему по справедливости считается обесчещенным муж дурной жены, хотя он и не знает об ее измене, не виноват в том, не принимал участия и не подавал повода; и не скучай, слушая меня, потому что все это пойдет на пользу тебе. Когда Бог создал первого нашего праотца в земном раю, Он - по словам Священного Писания - погрузил Адама в сон и, пока тот спал, вынул у него из левого бока ребро, из которого создал нашу праматерь Еву. Лишь только Адам проснулся и увидел ее, он воскликнул: "Это плоть от плоти моей и кость от костей моих". И Бог сказал: "Оставит человек отца и мать, и будут два в плоть едину". Тогда же и было учреждено святое таинство брака, и узы его таковы, что порвать их может одна лишь смерть. Сила и свойство чудотворного этого таинства так велики, что оно двух различных людей обращает в единую плоть, а в счастливом браке достигается и более того, - потому что, хотя у них две души, но имеется одна лишь воля. Из всего этого следует, что, так как плоть жены едина с плотью мужа, то и пятно, падающее на жену, или проступки, в которых она повинна, переходят и на плоть ее мужа, хотя бы - как я уже говорил - он и не подавал никакого повода для такого зла. Подобно тому как боль ноги или другой какой части человеческого тела ощущается всем телом, состоящим из одной и той же плоти, и голова чувствует ушиб щиколки, не быв причиной этого ушиба, так и муж разделяет бесчестие своей жены, составляя с

нею одно целое. А так как честь и бесчестье на свете зарождаются и берут начало от плоти и крови - а проступки изменившей мужу жены такого же рода, - то и неизбежно, что часть ее позора падает и на мужа и он считается обесчещенным, хотя ничего и не знал о том. Подумай также, о Ансельмо, какой ты подвергаешь себя опасности своим желанием смутить покой, в котором пребывает добродетельная твоя жена! Подумай, из-за какого суетного и безрассудного любопытства ты хочешь разбудить страсти, которые теперь еще мирно дремлют у целомудренной твоей супруги! Прими в соображение: выиграть ты можешь лишь очень мало, а проиграть так много, что я умолчу об этом, потому что у меня не хватает слов исчислить величину твоего проигрыша. Если же всего, что я сказал, недостаточно для того, чтоб отвратить тебя от твоего дурного намерения, ищи другое орудие своего бесчестия и несчастия, так так я отказываюсь им быть, хотя бы я и потерял из-за этого твою дружбу, а это самая большая потеря, которую я могу вообразить себе.

Сказав это, добродетельный и благоразумный Лотарио умолк, а Ансельмо так смутился и так задумался, что долгое время ничего не мог ответить. Но наконец он сказал:

- Ты видел, друг Лотарио, с каким вниманием я слушал все, что ты нашел нужным сказать мне, и из твоих доводов, примеров и сравнений я убедился как в большом твоем уме, так и в высочайшей степени истинной дружбы, достигнутой тобой, и вместе с тем я и сам вижу и сознаю, что, если не последую твоему совету, а поставлю на своем, я уклонюсь от добра и пойду навстречу злу. Имея в виду все это, ты должен принять во внимание, что я в настоящее время страдаю болезнью, которою страдают некоторые женщины, одолеваемые страстным желанием есть землю, известку, уголь и еще другие худшие вещи, отвратительные на вид, а тем более на вкус. Поэтому надо прибегнуть для излечения моего к какому-нибудь искусственному средству, и этого можно легко достичь, если ты только начнешь, хотя бы лишь слабо и притворно, ухаживать за Камиллой, которая ведь не может быть такой хрупкой, чтобы ее добродетель сдалась при первом же нападении. Одним этим началом я готов удовольствоваться, а ты исполнишь то, к чему тебя обязывает наша дружба, - не только вернув мне жизнь, но и доказав, что честь моя осталась при мне. И ты обязан это сделать уже по единственной той причине, что, раз я решил и бесповоротно решил произвести этот опыт, ты не должен допустить, чтоб я открыл мое безумие кому-либо другому, чем я мог бы подвергнуть опасности мою честь, которую ты так стараешься уберечь. И если твоя, пока ты будешь ухаживать за Камиллой, несколько пострадает в ее глазах, то важность невелика или даже это и совсем неважно, потому что, вскоре - лишь только мы убедимся, что Камилла столь совершенна, как мы надеемся, - ты можешь открыть ей всю правду относительно нашей хитрости, чем и вернешь себе прежнее ее уважение к тебе. Итак, ввиду того что ты рискуешь столь малым, а доставишь мне так много удовольствия, рискуя столь малым, не отказывайся исполнить мою просьбу, как бы ни были велики затруднения, которые еще могут представиться тебе, потому что - как я уже говорил, - если ты только начнешь дело, я буду считать его завершенным.

Увидав твердую решимость Ансельмо и не зная, какие еще представить ему примеры или какие еще привести доводы, чтоб убедить его отказаться от своего намерения, Лотарио, услыхав его угрозу открыть другому свой дурной умысел - во избежание большего зла - решил сделать ему удовольствие и исполнить то, о чем Ансельмо его просил, намереваясь и имея в виду повести дело так, чтобы, не смутив чувств Камиллы, удовлетворить Ансельмо. Поэтому в ответ он попросил его никому другому не сообщать о своем намерении, так как он берет на себя это предприятие и приступит к нему, лишь только пожелает его друг. Ансельмо нежно и с любовью расцеловал его и так благодарил за его согласие, точно он получил величайшее благодеяние. Они условились со следующего же дня приступить к делу, и Ансельмо обещал доставить Лотарио случай и время поговорить наедине с Камиллой, а также дать ему деньги и драгоценности на подарки и подношения ей. Он посоветовал ему устраивать ей серенады и писать в честь ее стихи, а если он не желает взять на себя труд сочинять их, Ансельмо сам это сделает. Лотарио согласился на все, хотя с совершенно иным намерением, чем думал его друг; и, уговорившись таким образом, они вернулись в дом к Ансельмо, где нашли Камиллу, ждавшую с тревогой и волнением возвращения мужа, так как на этот раз он вернулся позже обыкновенного. Лотарио ушел домой, а Ансельмо остался у себя, настолько же довольный, насколько Лотарио был озабочен, не зная, что предпринять, чтоб с честью выпутаться из этого безрассудного дела. Но в туже ночь он придумал средство, как провести Ансельмо, не оскорбив Камиллу. На другой день он пошел обедать к своему другу и был хорошо принят Камиллой, которая, зная доброе расположение к нему своего мужа, радушно приветствовала и угощала его. Когда кончили обедать и убрали со стола, Ансельмо сказал Лотарио, чтобы он оставался с Камиллой, так как ему надо уйти из дому по безотлагательному делу, и вернется он через полтора часа. Камилла просила мужа не уходить, а Лотарио предложил сопровождать его, но Ансельмо не согласился и еще настойчивее стал упрашивать Лотарио остаться его ждать, потому что ему нужно переговорить с ним об очень важной вещи. И Камилле он также сказал, чтобы до возвращения его она не оставляла Лотарио одного. Словом, он сумел так хорошо представить необходимость - основательную или неосновательную - отлучиться из дому, что никому и в голову не пришло бы, что все это вымысел.

Ансельмо ушел, а Камилла и Лотарио остались в столовой наедине, потому что прислуга тоже отправилась обедать. Таким образом, Лотарио очутился - как этого желал его друг - на поле битвы лицом к лицу с неприятелем, который одной лишь красотой своей мог бы победить целый эскадрон вооруженных рыцарей. Судите же сами, имел ли причину Лотарио опасаться его. Но он ничего другого не сделал, как только облокотился на ручку кресла, положил щеку на ладонь и, попросив у Камиллы извинение за свою невежливость, сказал, что желал бы немного отдохнуть, пока не вернется Ансельмо. Камилла ответила, что он может удобнее отдохнуть на подушках {В те времена дамы в Испании сидели не на стульях, исключая за обедом и в торжественных случаях, а на подушках, разложенных на полу, в специально устроенной для этой цели части комнаты, несколько приподнятой над уровнем остального пола и покрытой циновками или коврами. Такое место называлось эстрадой (estrado).}, чем в кресле, и просила его идти туда и лечь. Лотарио отказался и остался спать, где был, пока не вернулся Ансельмо, который, застав Камиллу в ее комнате, а Лотарио спящим, подумал, что его отсутствие длилось так долго, что у них обоих хватило времени наговориться и даже поспать. С нетерпением ждал он, когда проснется Лотарио, чтобы уйти с ним из дому и спросить его, как ему повезло.

Все случилось, как он желал. Лотарио проснулся, тотчас же они оба вышли из дому; и Ансельмо спросил друга о том, что ему хотелось знать. Лотарио ответил, будто ему не показалось благоразумным в первый же раз открыться вполне Камилле и потому он ограничился лишь восхвалением ее красоты, сказав, что во всем городе только и разговору, что о ее прелестях и уме, а это - как он думает - хорошее начало, чтобы мало-помалу заручиться ее благосклонностью и расположить ее слушать его с удовольствием и в следующий раз; он прибегнул к той же уловке, которой пользуется злой дух, когда он хочет обольстить того, кто постоянно на страже над собой, потому что тогда он, будучи ангелом тьмы, превращается в ангела света и, приняв прекрасный облик, только под конец обнаруживает, кто он такой, и успевает в своем намерении, если его обман не был раскрыт в самом начале. Все это очень понравилось Ансельмо, и он сказал, что ежедневно будет доставлять Лотарио такой же удобный случай оставаться наедине с Камиллой, хотя и не станет уходить из дому, а будет заниматься там же столь неотложными делами, что Камилла ни за что не заметит его хитрости. После того прошло несколько дней, в течение которых Лотарио ничего не сказал Камилле, а между тем уверял Ансельмо, что он говорит с нею, но не может добиться от нее хотя бы малейшего доказательства ее готовности на что-либо дурное или хотя бы тени какой-либо надежды; напротив того, добавил он, она грозит сказать все мужу, если он не откажется от дурного своего умысла.

- Это хорошо, - сказал Ансельмо,- до сих пор Камилла устояла против слов, надо посмотреть, устоит ли она против дел. Я принесу тебе завтра две тысячи червонцев, чтобы ты предложил их ей и даже подарил бы, и еще столько же червонцев, чтобы ты купил драгоценностей обольстить ее ими; потому что женщины, и особенно красивые женщины - как бы они ни были целомудренны, - увлекаются нарядами и роскошью. Если же Камилла устоит и против этого соблазна, я сочту себя удовлетворенным и больше не стану докучать тебе.

Лотарио ответил, что раз он начал это предприятие, то доведет его до конца, но уверен, что выйдет из него разбитый и побежденный. На следующий же день он получил четыре тысячи червонцев и с ними вместе и четыре тысячи затруднений, так как не знал, что еще ему придумать, чтобы опять солгать. В конце концов он решил сказать Ансельмо, что Камилла так же недоступна обещаниям и подаркам, как и словам, и потому незачем дольше утруждать себя, так как это лишь даром потраченное время. Но судьба распорядилась иначе и устроила так, что Ансельмо, оставив Лотарио и Камиллу наедине, как он это делал и в другие разы, заперся в соседней комнате и сквозь замочную скважину смотрел и слушал, что произойдет между ними, но увидел, что в течение более получаса Лотарио не сказал Камилле ни слова, и не сказал бы ни слова, если б оставался там целый век; из чего он вывел заключение, что все, переданное ему его другом об ответах Камиллы, было лишь вымыслом и ложью. А чтоб убедиться, действительно ли это так, он, выйдя из комнаты, отозвал Лотарио в сторону, и спросил его, какие вести он может ему сообщить и в каком настроении Камилла. Лотарио ответил, что он решил не продолжать дальше этого дела, потому что Камилла оттолкнула его крайне резко и сурово и у него не хватает мужества сказать ей еще что бы то ни было.

- Ах, Лотарио, Лотарио, - воскликнул Ансельмо. - Как плохо исполняешь ты свои обязанности относительно меня и как злоупотребляешь столь великим моим доверием к тебе! Я сейчас наблюдал через замочную скважину и видел, что ты ни слова не сказал Камилле, из чего я заключаю, что ты до сих пор вообще ничего ей не говорил. Если это так - а, без сомнения, оно так и есть, - зачем же ты обманываешь меня или зачем ты хочешь своею хитростью лишить меня возможности найти другие способы для исполнения моего желания?

Ансельмо не сказал ничего больше, но и того, что он сказал, было достаточно, чтобы смутить и устыдить Лотарио, который счел чуть ли не за бесчестие то, что он был уличен во лжи, и он поклялся Ансельмо приложить все старания с этой минуты, чтобы вполне удовлетворить его и больше не обманывать; в этом он легко может убедиться, если полюбопытствует подсматривать за ним, хотя теперь уже и нет надобности другу его брать на себя этот труд, так как рвение, которое он выкажет, чтобы удовлетворить его, рассеет вскоре всякое подозрение на его счет. Ансельмо поверил ему, и, чтобы доставить Лотарио случай более верный и свободный от всякой помехи, он решил уехать из дому на неделю к одному из своих приятелей, жившему в деревне вблизи города, с которым он условился, чтобы тот безотлагательно прислал за ним и он бы имел перед Камиллой оправдание для своего отъезда. Несчастный, неосторожный Ансельмо, - что ты делаешь, что ты затеваешь, что готовишь себе?! Подумай о том, что ты сам на себя восстаешь, замышляя собственное свое бесчестие, готовя собственную свою гибель! Твоя жена Камилла добродетельна; спокойно и мирно обладаешь ты ею; никто не является помехой твоему счастию; мысли ее не переступают за стены ее дома; ты ее небо на земле, ты цель ее желаний, венец ее радостей; мерило, которым она мерит свою волю, согласуй ее во всем с твоею волей и волею небес! Если рудник ее чести, красоты, целомудрия и скромности без всякого труда доставляет тебе все богатства, которые заключаются в нем и какие только ты можешь пожелать, зачем же ты хочешь копать глубже землю и искать новых рудниковых жил с новыми и неведомыми сокровищами, подвергая себя опасности, что все рушится, так как поддерживается лишь слабыми устоями хрупкой женской природы? Вспомни, что тому, кто ищет невозможного, справедливо может быть отказано и в возможном, как один поэт выразил это лучше в следующих строках:

Желал я: смерть пусть жизнь приносит,

Недуг - здоровье мне дает,

Печаль пусть радость в душу вносит,

В цепях - свобода настает,

В измене - преданность блеснет.

Но купно с небом злой мой рок

За то, что я стремился ложно,

Мне строгий приговор изрек:

"Искал ты все, что невозможно,-

И не получишь то, что можно".

На другой день Ансельмо уехал в деревню, сказав Камилле, что во время его отсутствия он поручил Лотарио смотреть за домом и обедать вместе с нею, и пусть она обращается с его другом, словно с ним самим. Камилла, как умная и добродетельная женщина, огорчилась таким приказанием мужа и просила его принять во внимание, что неприлично, чтобы во время его отсутствия кто-либо другой занимал его кресло за столом; если же он так распорядился из недоверия к ее умению управлять домом, пусть на этот раз испытает ее, и он увидит на опыте, что она способна справиться и не с такими еще заботами. Ансельмо возразил ей, что таково его желание, а ей остается только склонить голову и повиноваться; Камилла сказала, что она так и сделает, хотя и против своей воли. Ансельмо уехал, а на следующий день Лотарио переселился к нему в дом. Камилла приняла его дружески и приветливо; но устроилась так, чтобы Лотарио никогда не мог оставаться с ней наедине, потому что она всегда была окружена прислугой, в особенности подле нее неотлучно находилась горничная по имени Леонела, которую она очень любила, так как они детьми росли вместе в родительском доме Камиллы; а когда она вышла замуж за Ансельмо, то взяла Леонелу с собой. В первые три дня Лотарио ничего ей не говорил, хотя бы и мог это сделать, когда, убрав скатерть со стола, люди уходили наскоро пообедать, как это им приказала Камилла, а Леонеле она велела обедать раньше и не отходить от нее. Однако девушка, увлекавшаяся иными вещами, доставлявшими ей удовольствие, и которой эти часы и этот благоприятный случай как раз были на руку, чтобы заняться своими делами, не всегда исполняла приказание своей госпожи; напротив, она оставляла их одних, точно это ей было приказано. Но скромный вид Камиллы, серьезность ее лица и ее выдержанность были таковы, что налагали узду на язык Лотарио.

Однако благодетельное влияние добродетелей Камиллы, сковавших уста Лотарио, послужили им обоим скорей во вред, так как, пока язык Лотарио бездействовал, мысли его работали, и он мог на досуге одно за другим рассмотреть все совершенства достоинств и красоты, которыми обладала Камилла, достаточные, чтобы воспламенить любовью мраморную статую, а не только человеческое сердце. Все время, пока бы он мог говорить с ней, Лотарио смотрел на нее и думал, как достойна она быть любимой, и эта мысль стала мало-помалу оттеснять добрые его чувства к Ансельмо. Тысячу раз собирался он покинуть город и уехать туда, где бы Ансельмо никогда не увидел его, а он не увидел бы Камиллы. Но теперь ему уже мешало и удерживало его наслаждение, испытываемое им, когда он смотрел на Камиллу. Он делал усилие и боролся с самим собой, чтобы подавить и заглушить в себе удовольствие, доставляемое ему лицезрением ее. Оставаясь один, он упрекал себя за свое безумие и обвинял за то, что он дурной друг и дурной христианин; мысленно сравнивал он себя с Ансельмо и делал сопоставления между ним и собой, но кончал всегда одним лишь выводом: что безумие и доверчивость Ансельмо заслуживают больше порицания, чем неверность его, Лотарио, и что если бы он мог найти такие же оправдания перед Богом, как перед людьми в том, что он намеревается сделать, то не боялся бы кары за свою вину. Словом, красота и совершенства Камиллы, совместно с благоприятным случаем - а его неразумный муж сам дал ему в руки, - преодолели наконец всю честность Лотарио. Не обращая внимания ни на что, кроме того, куда его влекло его удовольствие, по прошествии трех дней после отъезда Ансельмо, в течение которых не переставал бороться с собой, стараясь противостоять своим желаниям, он стал ухаживать за Камиллой и объяснился ей в любви с такой страстностью и пылом, что она была крайне изумлена, но не могла сделать ничего другого, как только встала со своего места и ушла к себе в комнату, не ответив ему ни слова.

Однако холодность ее не угасила в Лотарио надежды, всегда зарождающейся вместе с любовью, и Камилла только еще больше выиграла в его глазах. А она, открыв в Лотарио то, чего никогда не подозревала, не знала, как ей быть; но, считая неприличным и небезопасным для себя дать ему опять возможность и случай говорить с ней таким образом, она решила послать в ту же ночь - что она и сделала - одного из своих служителей к Ансельмо с письмом, в котором писала ему следующее.