Часть первая. Глава XLVIII. в которой каноник продолжает высказываться по поводу рыцарских книг и других тем, достойных острого его ума

Так оно и есть, как говорит ваша милость сеньор каноник, - сказал священник, - и поэтому заслуживают еще большего порицания те, кто до настоящего времени сочиняли подобного рода книги, не принимая в соображение ни здравого смысла, ни искусства и правил, которыми они могли бы руководствоваться и прославиться в прозе, как прославились в стихах два князя поэзии - греческой и латинской.

- Я, со своей стороны, - возразил каноник, - поддался однажды искушению написать рыцарскую книгу, соблюдая в ней все условия, о которых я только что упоминал, и, говоря по правде, я написал уже больше ста листов. Желая испытать, отвечает ли написанное моей собственной оценке, я показал их людям, страстно увлекающимся такого рода чтением, как ученым и умным, так и другим - невеждам, находящим удовольствие лишь в том, чтобы слышать нелепости, - и от всех я получил лестное для меня одобрение. Но тем не менее я не продолжал писать, как потому, что мне это занятие казалось неподходящим для моего звания, так и убедившись в том, что простаков куда больше, чем умных, и хотя и лучше быть восхваленным немногими рассудительными, чем осмеянным многими глупцами, все же я не хочу подвергать себя сбивчивому суждению надменной толпы, которая по большей части именно и читает подобного рода книги. Но то, что главным образом побудило меня отложить эту работу и отказаться от мысли окончить ее, было одно мое соображение по поводу пьес, которые ставятся у нас на сцене. Если, сказал я себе, драматические произведения, которые теперь в моде, как основанные на вымысле, так и исторические, все или большая их часть, - общеизвестные нелепости, вещи, не имеющие ни головы, ни ног, а тем не менее публика слушает их с удовольствием, считая и признавая их хорошими, в то время как они очень далеки от этого; и если авторы, сочиняющие их, и актеры, играющие их, говорят, что они должны быть такими, потому что публика требует их такими, а не иными; и что пьесы, в которых соблюдены все правила и требования искусства, доставляют удовольствие лишь только трем-четырем рассудительным людям, которые их поймут, все же остальные неспособны вникнуть в них и уразуметь их достоинства, и что, со своей стороны, они предпочитают заработать себе хлеб у многих, чем приобрести известность у немногих; то же самое случилось бы и с моей книгой после того, как я спалил бы себе брови, усиливаясь соблюдать вышеупомянутые правила, и оказался бы похожим на портного из Кантильо {Elsastre del Cantillo queponiadesu casaagujay hilo ("Портной из Кантильо, отдававший из дому иголки и нитки") - пословица, имеющая в виду тех, которые дают работу и материал, не имея надежды на вознаграждение.}. И хотя я иногда и пытался убеждать актеров, что они ошибаются, придерживаясь такого рода мнения и могли бы привлекать гораздо больше публики и приобрели бы больше славы, если бы давали не теперешние нелепые пьесы, а такие, которые удовлетворяли бы требованиям искусства, но они так непоколебимо держатся своего мнения, и так срослись с ним, что никакие доводы и даже сама очевидность не может заставить их отказаться от него. Как-то однажды я сказал одному из этих упрямых людей: "Послушайте, не помните ли вы, что несколько лет тому назад в Испании давались три трагедии, написанные одним знаменитым нашим поэтом, и эти три трагедии были таковы, что все слушавшие их, как умные, так и глупые, как простонародье, так и знатные люди, были изумлены, обрадованы и восхищены, и эти три пьесы дали больше денег актерам, чем тридцать лучших из написанных после них?" "Ваша милость, - ответил актер, о котором я говорю, - подразумевает, без сомнения, "Изабеллу", "Филис" и "Александру V" {Эти три пьесы написаны Леонардо де Архенсолой - современником и другом Сервантеса - и не заслуживают тех чрезмерных похвал, которые им расточает Сервантес, равно как и их автор не заслуживал дружбы Сервантеса, за которую он так плохо отплатил ему.}. Они самые и есть, - ответил я, - и посмотрите, соблюдены ли в них предписания искусства и помешало ли им это соблюдение казаться тем, чем они были, и всем понравиться; так что виновата не публика, требующая будто бы нелепостей, а те, которые не умеют изображать ничего другого. Ведь нет же бессмыслицы ни в "Отомщенной неблагодарности" {Драма Лопе де Вега.}, ни в "Нумансии" {Трагедия Сервантеса.}, ни в "Купце-любовнике", ни в "Доброжелательной неприятельнице" {Первая принадлежит перу Гаспара де Агиляра, вторая - Франсиско де Тарреги.}, ни в некоторых других драматических произведениях, написанных несколькими даровитыми поэтами к чести и славе себе и к выгоде тех, которые играли их пьесы". К этим моим доводам я добавил еще несколько других и, как мне казалось, привел его в смущение, но не поколебал и не убедил настолько, чтобы он отказался от ошибочного своего взгляда.

- Вы, милость ваша сеньор каноник, - сказал тогда священник, - затронули вопрос, пробудивший во мне давнюю мою неприязнь к современным драмам, не уступающую ненависти моей к рыцарским книгам. Ведь драма, по мнению Тулио {Изречение Цицерона.}, должна быть зеркалом человеческой жизни, образцом нравов и изображением истины, - а теперешние модные драмы являются зеркалом нелепости, образцом глупости и изображением разврата. Какая может быть большая несообразность в предмете, о котором мы говорим, когда в первом явлении первого акта выносят ребенка в пеленках, а во втором акте этот ребенок уже мужчина с бородой? Какая большая несообразность, как изображение старика - храбрецом, юноши - трусом, лакея - красноречивым оратором, пажа - советником, короля - поденщиком, принцессы - судомойкой? А что скажу я о соблюдении времени и места, когда могли или могут случиться изображаемые действия, кроме того, что я видел драму, первый акт которой начинался в Европе, второй происходил в Азии, третий кончался в Африке, и будь пьеса четырехактная, то четвертый акт кончился бы в Америке, и таким образом драма разыгралась бы в целых четырех странах света? Если же главная задача драмы - подражание действительности, возможно ли, чтобы она удовлетворяла даже и посредственный ум, когда при изображении действия, происходящего во времена Пипина и Карла Великого, героем пьесы является император Гераклий, вступающий с крестом в Иерусалим и завоевывающий Гроб Господний, подобно Готфриду Бульонскому, в то время как бесконечный ряд лет отделяет одно событие от другого; или же, если пьеса построена на вымысле, вводить туда историческую правду, перемешанную с отрывками происшествии, случившихся с разными лицами в разное время, и все это без малейшей черты правдоподобия, а с очевидными во всех смыслах непростительными ошибками? {В одной из драм Лопе де Вега - "La limpieza no manchada" ("Незапятнанная чистота") - являются на сцену одновременно патриарх Иов, царь Давид, Иоанн Креститель и Саламан-ский университет.}[ ]Самое же худшее здесь то, что находятся невежды, которые говорят, будто это-то и есть совершенство в искусстве, а требовать чего-либо другого - значило бы искать только лакомств. Ну а если мы поведем речь о духовных драмах? Каких чудес там не насочинено и сколько там апокрифических, непонятных вещей, причем деяния одного святого приписываются другому! И даже в светских драмах авторы позволяют себе творить чудеса не по какой другой причине или другому соображению, кроме того что, по мнению их, такие чудеса или странные явления, как они это называют, - вещь очень подходящая, чтобы невежественные люди могли изумляться и посещать театр. Все это делается в ущерб истине, с презрением к истории и даже к позору испанских драматургов, так как иностранцы, очень точно соблюдающие сценические законы, считают нас неучами и варварами, смотря на нелепые и бессмысленные драмы, которые мы сочиняем. Не было бы также достаточным оправданием сказать, что главная цель, которую преследуют благоустроенные общества, разрешая публичные представления, состоит в том, чтобы доставить народу приличную забаву и отвлечь его от дурных наклонностей, иногда порождаемых праздностью; а так как эта цель может быть достигнута всякой пьесой, хороша ли она или дурна, то незачем устанавливать правила, ни стеснять ими актеров и авторов, принуждая последних писать

466

TOM I

свои пьесы, как того требуют правила, потому что, как я уже говорил, всякой пьесой, какая бы она ни была, достигается намеченная цель. На это я ответил бы, что цель эта достигалась бы несравненно лучше хорошими пьесами, чем плохими, потому что, присутствуя на представлении художественной и хорошо написанной пьесы, зритель уходил бы из театра восхищенный шутками, вразумленный истинами, подивившись событиям, поумнев от мудрых изречений, предостереженный против коварства, наученный примерами, возмущенный пороками, влюбленный в добродетель, потому что хорошая пьеса возбудит все эти чувства в зрителе, как бы он ни был груб и непонятлив. И из всех невозможностей самое невозможное то, чтобы драматическое произведение, обладающее упомянутыми качествами, не забавляло, не нравилось, не удовлетворяло и не восхищало зрителя гораздо больше пьес, лишенных этих достоинств, как лишено их большинство сценических произведений, которые в настоящее время даются у нас {Эта длинная речь, направленная против современной драмы, по-видимому, сатирическая выходка Сервантеса против Лопе де Вега. В своих же пьесах Сервантес не очень-то придерживался правил, а в "El RufiАn dichoso" ("Счастливом негодяе") - пьесе, написанной после "Дон Кихота", но никогда не игранной, - он очень энергично настаивает на необходимости для современной драмы освободиться от "пут" столь тяжелых правил.}. Не виноваты в этом и авторы, так как некоторые из них очень хорошо понимают, в чем они заблуждаются, и превосходно знают, что им следовало бы делать, но, вследствие того что пьесы обратились в товар для продажи, авторы говорят, и говорят справедливо, что актеры не покупали бы пьес, раз они были бы иного покроя и образца. Итак, поэт старается приноровиться к тому, что требует актер, который платит ему за его произведения. А что это правда, видно из многих бесконечных пьес, сочиненных счастливейшим из испанских гениев с таким изяществом, с таким остроумием, такими великолепными стихами, увлекательным языком, с таким глубоким чувством, наконец, отличающихся таким красноречием и возвышенным слогом, что слава поэта распространилась по всему миру {Счастливый гений - конечно, Лопе де Вега, бывший тогда в апогее своей славы и популярности. Слова Сервантеса, что не все пьесы Лопе - совершенство (хотя пилюля эта достаточно подслащена восторженными похвалами), показались почитателям Лопе преступлением. Именно эта глава "Дон Кихота" была, быть может, одной из главных причин ненависти Лопе де Вега к Сервантесу.}, и только потому, что он приноравливался к вкусам актеров, не все его пьесы достигли, как некоторые из них, требуемой степени совершенства. Другие драматурги, сочиняя свои произведения, обращают так мало внимания на то, что они делают, что после представления актеры вынуждены бежать и удалиться из страха подвергнуться карам, как это случалось не раз, за изображение вещей, оскорбительных для королей или для чести той или иной семьи. Все эти неудобства и многие другие, о которых я умалчиваю, могли бы быть устранены, если бы было в столице лицо, образованное и умное, которое рассматривало бы пьесы, предназначенные для представления, - и не только те, что даются в столице, но и все имеющие быть игранными в Испании,- так что без одобрения, печати и подписи такого лица местная власть не могла бы разрешать никакой пьесы к представлению. Таким образом, актеры заботились бы о посылке драматических произведений в столицу, и после того могли бы совершенно спокойно играть, а драматурги посвящали бы больше внимания и труда своим пьесам, помня, что они должны подвергнуть их строгой критике знатока; таким образом, писались бы хорошие пьесы и было бы наилучшим образом достигнуто то, что требуется от них: и развлечение народа, и хорошая репутация испанских писателей, и выгода, и безопасность актеров, и уничтожение заботы о карательных мероприятиях. А если бы какому-нибудь другому лицу или хотя бы тому же самому поручили и просмотр рыцарских книг, которые вновь сочиняются, не подлежит сомнению, что некоторые из них могли бы достигнуть того совершенства, о котором говорила ваша милость, и обогатить наш язык изящным и драгоценным сокровищем красноречия, заставив старые книги меркнуть в блеске новых, которые бы появились для достойного времяпровождения не только праздных людей, но и самых занятых, потому что невозможно, чтобы лук оставался всегда натянутым, и не может слабая человеческая природа поддержать себя без какого-нибудь дозволенного развлечения.

Каноник и священник дошли до этого места своего разговора, когда цирюльник, догоняя их, подъехал к ним и сказал:

- Вот то место, сеньор, о котором я говорил, что нам хорошо будет держать тут сиесту, а волы найдут здесь свежее и обильное пастбище.

- Мне это тоже кажется, - сказал священник и спросил каноника, что он думает делать, а тот ответил, что желает остаться с ними, соблазненный прекрасной долиной, развернувшейся перед их взорами. Итак, чтобы насладиться этим видом, а также разговором со священником, к которому он уже чувствовал расположение, и чтобы подробнее узнать о подвигах Дон Кихота, каноник приказал нескольким из своих слуг отправиться на постоялый двор, бывший недалеко оттуда, и принести поесть для всего общества, что там найдется, так как он решил держать сиесту здесь после обеда. На это один из его слуг ответил, что на их вьючном осле, высланном вперед и который теперь уже должен находиться на постоялом дворе, достаточно съестных припасов, так что не надо им ничего покупать, кроме ячменя для мулов.

- Если это так, - сказал каноник,- отведите туда наших мулов и приведите оттуда вьючного осла.

Пока это происходило, Санчо, видя, что он может говорить со своим господином без постоянного присутствия священника и цирюльника, которых он считал подозрительными людьми, подошел к клетке, где находился его господин, и сказал:

- Сеньор, для облегчения моей совести я должен вам сказать кой-что касающееся вашего очарования, именно что те двое, которые едут с нами в масках на лице, - наш приходский священник и цирюльник; и я думаю, они сговорились между собой увезти вас таким образом из одной лишь зависти к вам за то, что ваша милость так сильно опередила их своими славными подвигами. Если же допустить, что дело обстоит именно так, из этого следует, что вы не очарованы, но обмануты и одурачены; в доказательство чего я бы желал спросить у вас одну вещь, и если вы мне ответите так, как, думается мне, вы должны ответить, то вы дотронетесь до этого обмана рукой и убедитесь, что не в очарованье дело, а в том, что у вас в голове не все дома.

- Спрашивай все что хочешь, сын Санчо, - сказал Дон Кихот, - и я удовлетворю тебя и отвечу на всякий твой вопрос. Относительно же твоих слов, будто те двое, что едут с нами, - священник и цирюльник, наши земляки и знакомые, весьма возможно, что они кажутся ими, но чтобы они действительно и на самом деле ими были, не верь этому ни в каком случае. Вот чему ты должен верить и что понять: если они, как ты говоришь, кажутся ими, это, вероятно, происходит оттого, что очаровавшие меня приняли их вид и подобие, так как волшебникам очень легко принять внешность, которую они пожелали бы. А приняли они внешность наших друзей, чтобы заставить тебя думать то, что ты думаешь, и завести в дебри таких предположений, из которых ты уже не выберешься, если бы и обладал клубком Тезея. Также могли они это сделать и для того, чтобы поколебать меня в моих понятиях, и я не мог бы сообразить, откуда на меня налетела эта беда, потому что если, с одной стороны, ты мне говоришь, что меня сопровождают цирюльник и священник нашего села, а с другой стороны, я вижу себя засаженного в клетку и знаю о себе, что никакой человеческой силе, кроме сверхъестественной, не удалось бы засадить меня в клетку, - что хочешь ты, чтобы я говорил или думал, кроме того что способ моего очарования превосходит все, что я читал во всех историях, в которых речь идет о странствующих рыцарях, подвергшихся очарованиям? Итак, ты можешь спокойно и уверенно изгнать из своей головы мысль, будто они те, кем они тебе показались, потому что они так же мало то, что ты говорил, как я турок. А относительно твоего желания что-то спросить у меня, говори, и я отвечу тебе, хотя бы ты спрашивал меня до завтрашнего утра.

- Помоги мне, Пресвятая Богородица, - крикнул Санчо, возвысив голос, - возможно ли, чтобы милость ваша была такая крепкоголовая и так бы у вас высох мозг, чтобы вы не видели, что сказанное мною - чистейшая истина и что в вашем заточении и несчастии больше участвует зложелательство, чем волшебство? Но раз это так, я докажу вам как нельзя яснее, что вы не очарованы. Скажите же мне - и да избавит вас Бог от этой пытки, и приведет вас в объятья сеньоры Дульсинеи, когда вы всего менее будете ожидать того...

- Брось заклинать меня, - сказал Дон Кихот, - и спрашивай все что хочешь; я уже говорил тебе, что отвечу со всей возможной точностью.

- Об этом-то я и прошу вас, - возразил Санчо, - а хотел я узнать вот что: скажите мне, ничего не прибавляя и ничего не убавляя, одну лишь истину, как ее должны говорить и говорят те, что служат оружию, которому служит и ваша милость под именем странствующих рыцарей.

- Повторяю тебе, что я ни в чем не солгу, - ответил Дон Кихот, - кончай же спрашивать, так как, право, ты мне наскучил, Санчо, столькими твоими увертками, упрашиваниями и предисловиями.

- Я говорю, - сказал Санчо, - что уверен в доброте и правдивости моего господина, и поэтому, раз мой вопрос относится к нашему делу, со всем должным уважением спрашиваю: с тех пор как ваша милость сидит в клетке и, как вы думаете, очарована в этой клетке, не приходило ли вам, быть может, желание и охота сходить за большой или малой нуждой, как принято говорить?

- Ничего не понимаю, что такое значит "ходить за нуждой", Санчо; выражайся яснее, если ты желаешь, чтобы я мог точно ответить тебе.

- Неужели же ваша милость не понимает, что значит ходить за большой или малой нуждой? Ведь дети в школе знают это. Итак, слушайте, я хотел спросить вас, не чувствовали ли вы желания сделать то, что никто другой не может сделать вместо вас?

- Да, да, теперь я понимаю, Санчо. Много раз уже приходило мне это желание, и сейчас опять хочется; спаси меня от опасности, а то выйдет не совсем чистоплотно.