Часть вторая. Глава XLV. О том, как великий Санчо Панса вступил во владение своим островом и каким образом он начал там губернаторствовать

О ты, беспрерывный разведчик антиподов, факел вселенной, око неба, сладостный двигатель кантимплоров! {Cantimplora - медная посуда с длинным горлышком, или графин, служивший для освежения вина, воды и других жидкостей. Это высокопарное воззвание к солнцу под разными его именами, по-видимому, пародия на какой-нибудь отрывок из произведения одного из тогдашних поэтов.} Здесь Тимбрий {Pater est Thimibrо eus Apollo (лат.) - Вергилий. Георгию, кн. IV.}, там Феб; то стрелок, то врач! Отец поэзии, изобретатель музыки; ты, который всегда восходишь, и хотя кажется, будто ты заходишь, но этого никогда не бывает! К тебе обращаюсь я, о солнце, при содействии которого человек порождает человека; тебя призываю я оказать мне поддержку и осветить мрак ума моего, чтобы я мог во всех подробностях изложить рассказ о губернаторстве великого Санчо Пансы, так как без тебя я чувствую себя слабым, робким и смущенным.

Итак, я говорю, что Санчо Панса со всей своей свитой прибыл в местечко с населением около тысячи жителей,- одно из самых значительных местечек, принадлежавших герцогу. Ему сообщили, что оно называется островом Баратариа {Barata - "обманная, мошенническая торговая сделка". Вагеаг - "отдать за гораздо меньшую цену, чем вещь стоит". Barateria - "обман, мошенничество".}, потому ли что действительно оно так и называлось, или же вследствие barato, или дешевой цены, по которой губернаторство досталось Санчо. Когда он подъехал к воротам обнесенного стенами города, ему навстречу вышел весь городской совет, звонили в колокола, и жители проявили всеобщую радость. С большой торжественностью отвели Санчо в собор, чтобы воздать благодарение Богу, и с некоторыми комическими церемониями передали ему ключи города и признали его несменяемым губернатором острова Баратариа. Одежда, борода, тучность и маленький рост нового губернатора удивили тех, которые не знали подкладки всей этой истории, и даже и тех, которые ее знали, - а их было немало. Наконец, когда Санчо вывели из церкви, его привели к судейскому креслу, посадили на него, и мажордом герцога сказал ему:

- Сеньор губернатор, есть старинный обычай, что тот, кто вступает в обладание знаменитым этим островом, обязан дать ответ на поставленный ему вопрос, несколько запутанный и трудноразрешимый. Смотря по ответу, народ ощупает и определит пульс ума своего нового губернатора, и, сообразно с этим, или радуется или огорчается его приездом.

В то время как мажордом говорил это, Санчо рассматривал ряд больших букв. выведенных на стене против его кресла, и, так как он не умел читать, он спросил, что это за рисунки там, на стене.

- Сеньор, - ответили ему, - на стене записан и отмечен день, в который милость ваша вступила во владение этим островом и надпись эта гласит: "Сегодня, такого-то числа, такого-то месяца и года вступил во владение этим островом сеньор дон Санчо Панса, и да насладится он им долгие годы".

- А кого называют здесь доном Санчо Пансой? - спросил Санчо.

- Вашу милость, - ответил мажордом, - потому что на остров не приезжал никакой другой Санчо, кроме того, который сидит на этом кресле.

- В таком случае, брат, - ответил Санчо, - заметьте себе, что я вовсе не дон и никто во всем моем роду не был им. Зовут меня просто-напросто Санчо Панса, и Санчо звали моего отца, Санчо звали деда; и все мои предки были Панса, без добавки дона или доньи. Мне сдается, что на этом острове должно быть больше донов, чем камней. Но довольно, Бог видит душу мою, и может случиться, если губернаторство мое продлится дня четыре, я сумею выполоть всех этих донов, которые по своей многочисленности должны надоесть, как москиты {О злоупотреблениях титулом "дон" в Испании говорилось уже не раз.}. Пусть мне теперь предложит свой вопрос сеньор мажордом, и я ему отвечу, как сумею лучше, огорчится ли народ или не огорчится.

В эту минуту в судебную залу вошли два человека, один одетый крестьянином, а другой - портным, потому что он держал в руках ножницы, и портной сказал:

- Сеньор губернатор! Я и этот крестьянин, мы пришли к вашей милости по той причине, что этот добрый человек вчера явился ко мне в мастерскую, так как я, с позволения присутствующих, патентованный портной, - да будет благословен Бог, - и, дав в руки мне кусок сукна, он спросил меня: "Сеньор, достаточно ли тут сукна, чтобы сделать мне из него шапку?" Смерив сукно, я сказал, что достаточно. Должно быть, он вообразил, как я полагаю, и, по-видимому, справедливо, что, без сомнения, я хочу украсть у него часть сукна, основывая это свое подозрение на собственной злобе и на дурном мнении вообще о портных. Поэтому он сказал мне, чтоб я хорошенько посмотрел, не хватит ли тут сукна на две шапки? Отгадав его мысли, я ответил, что да, хватит. А он, гарцуя все дальше на своем проклятом предубеждении, требовал все больше шапок, и я поддакивал ему, пока мы не дошли до пяти шапок. Теперь он как раз пришел за ними, и я отдавал их ему; но он не хочет мне платить за работу, напротив, требует, чтобы я заплатил ему или вернул его сукно.

- Все это так ли, брат? - спросил Санчо крестьянина.

- Да, сеньор, - ответил крестьянин, - но пусть милость ваша прикажет ему показать те пять шапок, которые он мне сшил.

- Охотно, - ответил портной. И тотчас же, вынув из-под плаща руку, он показал пять шапочек, надетых на концах пяти его пальцев, и сказал:

- Вот те пять шапок, которые этот добрый человек требует от меня, и клянусь Богом и совестью моей, что у меня не осталось ни кусочка его сукна, и я дам мою работу на осмотр ремесленным инспекторам.

Все присутствовавшие рассмеялись над многочисленностью шапок и над столь странной тяжбой. Санчо немного поразмыслил и сказал:

- Мне кажется, что в этой тяжбе нет нужды в долгом промедлении; ее можно тотчас же решить по здравому смыслу. Итак, вот приговор мой: портной теряет плату за работу, а крестьянин - сукно; шапки же отдаются на пользу заключенных в тюрьме, и всему делу конец.

Если следующий приговор Санчо относительно кошелька пастуха вызвал удивление присутствующих, этот его приговор возбудил в них смех, но приказание губернатора было приведено в исполнение. Затем на суд к нему явились два старика. Один держал в руках тростник в виде палки, а другой, не имевший ничего, сказал:

- Сеньор, этому доброму человеку я дал несколько времени тому назад взаймы десять червонцев золотом, желая оказать ему одолжение и сделать доброе дело, с условием, чтобы он вернул мне деньги, когда я их спрошу у него. Много времени прошло, и я не спрашивал их, чтобы не поставить его в еще более затруднительное положение, чем то, в котором он находился, когда я одолжил ему эти деньги. Но так как мне казалось, что он нимало не заботится о возвращении мне долга, я напоминал ему о нем раз и несколько раз. Однако он не только не возвращает мне денег, но даже отказывается от своего долга и говорит, что я никогда не давал ему взаймы указанных десяти червонцев; и если я их и давал ему, то он уже вернул мне их. У меня нет свидетелей ни того, что я давал ему деньги, ни того, что он вернул их мне, так как он их и не возвращал. Если же он присягнет, что вернул их мне, я готов простить ему долг здесь и перед Богом.

- Что ответите вы на это, добрый старик с палкой? - спросил Санчо.

- Я признаю, сеньор, - сказал старик, - что он дал мне взаймы те деньги. Но, милость ваша, опустите ваш жезл, потому что, раз он требует моей присяги, я готов присягнуть, что действительно отдал и вернул ему его деньги.

Губернатор опустил свой жезл {Vara - жезл, который всякий судья в те времена должен был держать в руках при исполнении им судейских обязанностей и который служил отличительным признаком занимаемой им должности. Сверху на этом жезле был крест, на котором присягали свидетели и тяжущиеся.}, а старик с палкой, передав ее другому старику, чтобы он ее подержал, пока он присягает, словно она его очень затрудняла, тотчас же положил руку на крест жезла и присягнул в том, что действительно получил взаймы те десять червонцев, которые теперь у него требуют, но он отдал их из рук в руки своему заимодавцу; а тот по невниманию снова требует их у него. Услыхав это, великий губернатор спросил заимодавца: что возразит он на слова своего противника? Тот ответил, что, вероятно, должник его сказал правду, так как он считает его за честного человека и доброго христианина, и что, быть может, он забыл, как и когда он ему вернул деньги, но с этого времени впредь он никогда ничего не будет с него требовать. Должник взял у заимодавца свою палку и вышел с опущенной головой из суда. Санчо, увидав это и то, что он, не сказав ни слова, ушел, а также увидав кротость истца, склонил голову на грудь и, положив указательный палец правой руки на брови и нос, просидел так, словно задумавшись, некоторое время и затем поднял голову и приказал вернуть старика с палкой, который уже ушел. Его вернули, а Санчо, увидав его, сказал ему:

- Дайте-ка мне, добрый человек, эту палку, она мне нужна.

- Очень охотно, - ответил старик,- возьмите, сеньор, - и передал ему палку.

Санчо взял ее и, отдавая второму старику сказал:

- Идите себе с богом. Теперь вы получили свои деньги.

- Получил, сеньор? - спросил старик. - Но разве эта тростниковая палка стоит десяти червонцев?

- Да, - сказал губернатор, - если же нет, я самый большой тупица в мире и теперь видно будет, довольно ли у меня мозгов, чтобы править хоть целым королевством.

И он приказал тут же на глазах у всех сломать и расколоть палку. Так и сделали, и внутри ее нашли десять червонцев золотом. Все были крайне изумлены и сочли своего губернатора за нового Соломона. Его спросили, как он узнал, что в этой палке спрятаны десять червонцев, и он ответил, что, когда старик перед присягой отдал своему противнику палку, а затем присягнул, что он действительно отдал ему свой долг, и, присягнув, тотчас же взял у него обратно палку, тогда ему пришло на ум, что, должно быть, в палке требуемые деньги. Из этого, сказал он, можно вывести заключение о тех, которые правят, что, хотя они и были бы глупцами, их решениями иногда руководит Бог. А кроме того, он однажды слышал, как сельский их священник рассказывал о подобном же случае, и у него такая хорошая память что, если б он не забывал всего того, что желал бы помнить, лучшей памяти не найти на всем острове. Словом, один старик ушел пристыженный, а другой получил свой долг; присутствующие же были изумлены, и тот, кто записывал слова, действия и движения Санчо, не мог решить, считать ли и выдавать его за глупца или за умного.

Лишь только кончилась эта тяжба, на судбище явилась женщина, крепко державшая человека, одетого как богатый пастух, и она громко кричала:

- Правосудие! Сеньор губернатор, правосудие! И если я его не найду на земле, я пойду искать его на небе! Сеньор губернатор души моей, этот вот злой человек набросился на меня среди поля и воспользовался моим телом, как если б это была плохо вымытая тряпка, и - о, я несчастная! - он отнял у меня то, что я берегла более двадцати трех лет, защищая мое сокровище от мавров и христиан, от земляков и чужестранцев, - и всегда была я тверда, как пробковое дерево, и сохраняла себя в целости, как саламандра в огне или как шерсть на терновнике, для того, чтобы этот добрый человек явился теперь ощупывать меня своими чистыми руками.

- Надо еще исследовать, чистые ли руки этого ухаживателя или нет, - сказал Санчо и, обратившись к тому человеку, спросил его, что может он сказать и ответить на обвинения этой женщины.

А он, весь смущенный, ответил:

- Сеньоры, я бедный свинопас и сегодня утром вышел из этого местечка, продав четырех (будь сказано с вашего позволения) свиней и за них с меня взяли пошлинами и вымогательствами немногим меньше, чем вся их стоимость. Возвращаясь к себе в деревню, я встретился на дороге с этой доброй дуэньей, и дьявол, который все запутывает и перепутывает, устроил так, что мы с ней позабавились. Я ей заплатил, что следовало, а она осталась недовольна и, схватив меня, не отпустила, пока не привела сюда. Она говорит, что я взял ее силой, и лжет, клянусь присягой, которую я готов принять и приму; вот вам вся правда, и я ни на волос не отступил от нее.

Тогда губернатор спросил его, есть ли у него при себе несколько денег серебром. Пастух ответил, что есть около двадцати дукатов в кожаном кошельке за пазухой. Санчо велел ему достать этот кошелек и со всем содержимым передать его истице, и он, весь дрожа, так и сделал; женщина взяла кошелек и, отвесив тысячу низких поклонов кругом и моля Бога за жизнь и здоровье сеньора губернатора, который так заботится о бедных сиротах и девушках, радостная, ушла с судбища, крепко держа кошелек обеими руками, хотя сперва посмотрела, действительно ли там есть серебро. Едва вышла она, как Санчо сказал пастуху, который уже ручьями проливал слезы и глаза и душа которого устремились вслед за кошельком его:

- Идите, добрый человек, за этой женщиной и отнимите у нее кошелек, желает ли она или нет, и вернитесь с нею сюда.

Говорил он это не дураку и не глухому, потому что пастух вскочил тотчас же, как молния, и побежал исполнять то, что ему было приказано. Все присутствующие удивились и с нетерпением ждали конца этой тяжбы. Немного спустя вернулись человек и женщина, еще крепче схватившись и сцепившись друг с другом, чем в первый раз. У нее был поднят подол, в котором она прятала кошелек, а пастух силился отнять его у нее. Но это оказалось невозможным, так сильно защищалась женщина, громко кричавшая:

- Правосудие перед Богом и людьми! Посмотрите, милость ваша, сеньор губернатор, до чего дошло бесстыдство и дерзость этого злодея: он среди народа, посреди улицы хотел отнять у меня кошелек, который ваша милость приказала ему дать мне.

- Отнял он его у вас? - спросил губернатор.

- Как отнял? - ответила женщина. - Я скорей дала бы отнять жизнь свою, чем кошелек! Нашли какую малютку! Других бы котов пришлось науськать на меня, а не этого несчастного замараху. Клещами и молотками, стамесками и долотами нельзя было бы вырвать у меня из рук этот кошелек, даже и львиным когтям: скорей можно было бы вырвать у меня душу из середины тела.

- Она права, - сказал мужчина, - и я признаю себя побежденным и утомленным и сознаюсь, что у меня не хватит силы отнять у нее кошелек.

С этими словами он ее оставил. Тогда губернатор сказал женщине:

- Покажите, почтенная и доблестная женщина, этот кошелек.

Она тотчас же подала ему кошелек, а губернатор вернул его пастуху и сказал столь сильной, но неизнасилованной женщине:

- Сестра моя, если бы вы то же мужество и ту же храбрость, которые вы проявили теперь, защищая этот кошелек, хотя бы наполовину проявили, защищая свое тело, силы Геркулеса не хватило бы изнасиловать вас. Ступайте себе с богом, в добрый час, и не показывайтесь на всем этом острове и на шесть миль в его окружности под страхом наказания двумястами ударами бичом. Уходите тотчас же, говорю я, шарлатанка, бесстыдница и обманщица!

Женщина испугалась и ушла с опущенной головой и очень недовольная, а губернатор сказал пастуху:

- Добрый человек, идите себе с богом в вашу деревню с вашими деньгами и отныне и впредь, если не хотите лишиться их, постарайтесь, чтобы вам не приходило на ум забавляться с кем бы то ни было.

Пастух поблагодарил его как нельзя хуже и ушел; а присутствующие пришли опять в изумление от решений и приговоров нового своего губернатора. Все это было отмечено его летописцем и немедленно сообщено герцогу, который с большим нетерпением ожидал о нем известий. Но оставим теперь доброго Санчо, так как мы очень спешим к его господину, встревоженному пением Алтисидоры.