Часть первая. Глава XXIII. О том, что случилось со знаменитым Дон Кихотом в Сьерра-Морене[1],- одно из самых редкостных приключений, рассказанных в этой правдивой истории

[1] Так называется горная цепь, отделяющая Ламанчу от Андалузии. Во времена Сервантеса Сьерра-Морена служила убежищем для всех скрывавшихся от правосудия и была любимым местопребыванием разбойников, воров и др. Римляне называли эти горы Mons Marianus.

Видя себя в таком плохом положении, Дон Кихот сказал своему оруженосцу: - Я всегда слышал, Санчо, что делать добро негодяям все равно что лить воду в море. Если б я поверил тому, что ты мне говорил, я бы мог избежать этого огорчения; но так как дело сделано, - терпение, а отныне впредь я научусь остерегаться.

- То, что ваша милость научится остерегаться, - ответил Санчо, - так же верно, как и то, что я турок. Но раз вы говорите, что, если б вы мне поверили, вы бы избегли этой беды, - поверьте же мне хоть теперь, и вы избегнете еще большей беды, потому что я должен вам сказать, что Святую эрмандаду нельзя пронять рыцарством и она не даст и двух мараведисов за всех странствующих рыцарей, сколько бы их ни было, и, знаете ли - мне уже кажется, что стрелы ее свистят около моих ушей {В старину убийц, застигнутых на месте преступления, Святая Эрмандада подвергала такой каре: их привязывали на большой дороге к столбу и убивали градом стрел.}.

- Ты по своей природе трус, Санчо, - сказал Дон Кихот, - но чтобы ты не говорил, что я упрям и никогда не делаю того, что ты мне советуешь, - на этот раз я последую твоему совету и уйду от фурии, которой ты так боишься. Но сделаю это с одним лишь условием: чтобы никогда, во всю свою жизнь, и в смерти ты никому не сказал, что я отстранился и бежал от этой опасности из страха, а только потому, что я сдался на твои просьбы; если же ты скажешь что-нибудь другое, ты солжешь отныне и впредь, и отныне и впредь я обличаю тебя во лжи и говорю ты лжешь и будешь лгать всякий раз, как ты это подумаешь или скажешь. И не возражай мне ни слова, потому что при одной мысли, что я отступаю и бегу от какой-нибудь опасности, и особенно от этой опасности, которая действительно может пробудить нечто вроде тени страха, - я уже готов остаться здесь и ждать один не только Святое братство, о котором ты говоришь и которого боишься, но и братьев всех двенадцати колен Израиля, и семь братьев Макавеев, и Кастора и Пол-лукса, и даже всех братьев и все братства, какие имеются на свете.

- Сеньор, - ответил Санчо, - отступать - не значит еще бежать, и оставаться там, где опасность берет верх над надеждой, - не есть благоразумие, и кто умен, тот бережет себя сегодня для завтрашнего дня и не рискует всем в один день; и знайте, что, хотя я неученый, грубый крестьянин, все же я обладаю долей того, что называют житейским опытом; итак, не раскаивайтесь, что последовали моему совету, но садитесь на Росинанта, если можете, а не можете, я помогу вам, и поезжайте за мной, так как ум мой говорит мне, что нам теперь ноги нужнее, чем руки.

Дон Кихот сел на коня, не возражая больше ни слова, а Санчо указывал путь на своем осле, и таким образом въехали они в Сьерра-Морену, бывшую там поблизости. Санчо намеревался проехать ее всю и выехать в Визо или в Альмодавар-дель-Кампо, скрываясь несколько дней среди этих скалистых, диких местностей, чтобы их не нашли, если б Святая эрмандада стала искать их. Он еще более укрепился в своем намерении, когда увидел, что съестные припасы, которые он вез на осле, остались целы в схватке с галерными невольниками, - обстоятельство, показавшееся ему чудом, если принять во внимание то, что они у них отняли и как старательно все обыскивали.

---

Этою ночью они добрались до самых недр Сьерра-Морены, где Санчо заблагорассудил провести ночь и еще несколько дней - по крайней мере столько времени, насколько хватит съестных припасов, бывших при нем. Итак, они расположились на ночлег между двумя скалами, под несколькими пробковыми деревьями. Но злополучная судьба, которая, по мнению людей, не озаренных светом истинной веры, всем управляет, руководит и все устраивает по своему усмотрению, распорядилась, чтобы Хинес де Пасамонте, знаменитый обманщик и вор, благодаря доблести и безумию Дон Кихота освободившийся от цепи, движимый страхом перед Святой эрмандадой, которой он справедливо опасался, тоже решил скрыться в этих же горах. Судьба его и страх привели его на то же самое место, куда они привели Дон Кихота и Санчо Пансу, как раз когда еще было настолько светло, что он мог их узнать, и в то время, когда они уже заснули. И так как злые всегда неблагодарны, а нужда побуждает их совершать то, чего не следовало бы делать, и отдавать предпочтение настоящей выгоде перед будущей, Хинес, который не был ни признательным, ни благожелательным, рассудил украсть у Санчо Пансы осла, не заботясь о Росинанте, так как это была добыча негодная, ее нельзя было ни продать, ни заложить. Санчо Панса спал. Хинес украл у него осла; и прежде, чем рассвело, он уехал уже так далеко, что нельзя было догнать его. Зажглась заря, обрадовав мир, но опечалив Санчо Пансу, так как он не нашел своего серого. Видя, что его похитили у него, он разразился самыми горькими и заунывными жалобами и вопил так громко, что Дон Кихот проснулся от его криков и услышал, как он восклицал:

- О дитя моей утробы, ты, родившийся у меня в доме, развлечение моих детей, утешение моей жены, предмет зависти соседей, облегчите моего бремени и, наконец, опора половины моего существования, потому что на двадцать шесть мераведисов, которые ты зарабатывал ежедневно, я снискивал половину моего пропитания!

Дон Кихот, видя его слезы и узнав причину их, утешил Санчо лучшими доводами, которые только мог найти, и просил его иметь терпение, обещая дать ему вексель, по которому ему выдадут трех ослят из пяти, оставленных им у себя дома. Санчо утешился этим, вытер свои слезы, умерил свои рыдания и поблагодарил Дон Кихота за милость оказанную ему {Этот эпизод был вставлен во второе издание "Дон Кихота" Куэсты, в 1605 г.}.

---

Лишь только Дон Кихот очутился в горах, сердце его исполнилось радостью, так как ему казалось, что эти места очень подходящи для приключений, которых он искал. Он вспомнил изумительные события, случавшиеся со странствующими рыцарями в подобных же уединенных и диких местах, и так углубился в эти мысли, был ими так увлечен и восхищен, что ничего другого не видел и не слышал. Санчо же не имел теперь иной заботы (после того как они, по его мнению, достигли вполне безопасного места), кроме заботы удовлетворить свой желудок остатками добычи, взятой у священнослужителей. Итак, он ехал за господином, сидя на своем осле по-женски, доставая из мешка припасы и набивая ими брюхо свое, и, пока он был занят таким образом, он не дал бы и медного гроша за то, чтоб найти новое приключение. Между тем Санчо, вскинув глаза, увидел, что его господин остановился и острием копья старается поднять какой-то узел, лежащий на земле, он поспешил к рыцарю, чтобы ему помочь, если это окажется нужным; и как раз поспел в ту минуту, когда Дон Кихот поднимал острием копья седельную подушку с привязанным к ней ручным чемоданчиком, оба полусгнившие, или, вернее, даже совсем сгнившие и разваливающиеся, но они были такие тяжелые, что Санчо пришлось сойти с осла, чтобы поднять их. Его господин приказал ему посмотреть, что в чемоданчике. Санчо быстро исполнил это; и хотя чемоданчик и был заперт цепью и замком, но сквозь дыры и отверстия в прогнивших местах он увидел, что там находилось: четыре рубашки из тонкого голландского полотна и другие полотняные вещи, не менее тонкие и чистые, а в платочке он нашел добрую кучку золотых монет, и, когда он их увидел, он воскликнул:

- Да будет благословенно все небо за то, что оно послало нам приключение, стоящее чего-нибудь. - И, поискав еще в чемоданчике, он нашел богато украшенную маленькую записную книжку, которую Дон Кихот потребовал у него, деньги же приказал ему сохранить и взять их себе. Санчо поцеловал ему руки за эту милость и, вынув из чемоданчика белье, положил их в мешок со съестными припасами. Увидав все это, Дон Кихот сказал:

- Мне кажется, Санчо (и иначе быть не может), что какой-нибудь путешественник заблудился в этих горах, а разбойники напали на него, убили и потом принесли сюда и зарыли в этом столь глухом месте.

- Не может этого быть, - ответил Санчо, - потому что, если б это были воры, они не оставили бы здесь денег.

- Ты прав, - согласился Дон Кихот, - и в таком случае я не знаю и не могу отгадать, что это могло бы быть; но подожди, мы посмотрим, не найдем ли в этой маленькой книжечке какой-нибудь записи, которая могла бы навести нас на след и дать сведения о том, что мы желаем узнать.

Он раскрыл книжечку, и первое, на что наткнулся, был сонет, написанный вчерне, хотя четким, хорошим почерком; читая сонет вслух, чтобы и Санчо тоже слышал его, он увидел, что в нем заключается следующее:

Иль бог любви не знает состраданья,

Иль чересчур ко мне он был жесток,

Иль я несу сверх меры наказанье

И без вины карает злобный рок?

Но если чтить мы божества сиянье

Должны в любви, - сомненья нет, что бог

Жестоким быть не может.

Кто ж страданье,

Кто пытку ту мне ниспослать бы мог?

Ты, Нита?[1]

Нет, то было б заблужденье!

Не может ад от неба исходить,

Зло от добра, от блага - преступленье.

Мне смерть грозит...

Когда происхождение

Причину мук не можем проследить,

Нам не найти лекарства и спасенья!

[1] В испанском сонете имя Fili, которое Санчо, ослышавшись или нарочно превращает в hilo (старинное filo), т. е. нитка.

- Из этих стихов, - сказал Санчо,- ничего нельзя узнать, разве только мы по нитке, о которой там речь, доберемся и до всего клубка.

- Какая там нитка? - спросил Дон Кихот.

- Мне послышалось, - сказал Санчо, - что ваша милость, читая, упомянула о нитке.

- Я не сказал нитка, а Нита, - ответил Дон Кихот, - и, без сомнения, это имя той дамы, на которую жалуется автор сонета; и, по чести, должно быть, он недурной поэт, или же я мало смыслю в искусстве стихотворства.

- Значит, - спросил Санчо, - милость ваша умеет также писать и стихи?

- Получше, чем ты думаешь, - ответил Дон Кихот, - и ты увидишь это, когда я пошлю тебя отнести письмо моей сеньоре Дульсинее Тобосской, написанное сверху донизу стихами. Ты должен знать, Санчо, что все или большинство странствующих рыцарей минувших времен были хорошими трубадурами {Поэты-певцы, а специально так назывались провансальские певцы.} и музыкантами, потому что эти два искусства, или, вернее говоря, природные дарования, были свойственны влюбленным странствующим рыцарям; правда также, что в стихах старинных рыцарей больше ума, чем изящества.

- Почитайте еще, милость ваша,- сказал Санчо, - может быть, и найдется в книжечке что-нибудь, что удовлетворит нас.

Дон Кихот перевернул страницу и сказал:

- Тут вот проза, и, по-видимому, это письмо.

- Для отправки на почту? - спросил Санчо.

- Судя по началу, это любовное письмо, - ответил Дон Кихот.

- Прочтите вслух, ваша милость,- попросил Санчо, - ведь я большой охотник до всяких любовных историй.

- С удовольствием, - ответил Дон Кихот и, читая письмо вслух, как о том просил Санчо, увидел, что в нем заключается следующее:

"Твое лживое обещание и мое несомненное несчастие влекут меня в такое место, откуда до твоего слуха раньше донесется весть о моей смерти, чем слова моих жалоб. Ты, о неблагодарная, отвергла меня для человека, обладающего большим богатством, чем я, но не стоящего больше меня. И если б добродетель ценилась подобно богатству, я не завидовал бы теперь чужому счастию и не оплакивал бы моего несчастия. То, что воздвигла твоя красота, разрушили твои поступки; из нее я заключил, что ты ангел, - из них я знаю, что ты женщина. Пребывай в мире, виновница моих битв, и дай-то небо, чтоб вероломство твоего мужа оставалось навсегда нераскрытым, чтобы ты не раскаялась в том, что сделала, и я не отомстил бы там, где этого не желаю".

Прочитав письмо, Дон Кихот сказал:

- Из этого письма еще менее, чем из стихотворения, можно узнать, кто написал его; ясно лишь одно, - что писал его отверженный любовник.

И, перелистав почти всю записную книжечку, он нашел еще другие стихотворения и письма, из которых иные можно было разобрать, а другие нет. Но все заключали в себе жалобы, сетования, опасения, изъявления радости, горя, благосклонности, презрения, причем приятное превозносилось, а грустное - оплакивалось.

Пока Дон Кихот рассматривал записную книжечку, Санчо возился с чемоданчиком, не оставив в нем, а также и в седельной подушке, ни одного уголка, которого он бы не обшарил, не вытряс и не исследовал: ни одного шва - нераспоротым, ни клочка шерсти - нерастрепанным, желая увериться, что там ничего не осталось незамеченным по его небрежности или недостатку старания, - такую алчность пробудили в нем найденные червонцы, которых оказалось более ста. И хотя он и не нашел ничего сверх уже найденного, он теперь вполне примирился и с тем, что его подбрасывали на одеяле, и с рвотой от бальзама, и с благословением его спины дубинами, и с кулачной расправой погонщика мулов, и с пропажей дорожных сумок, и с похищением у него одежды, и с голодом, жаждой и утомлением, перенесенными им на службе своего доброго господина, так как ему казалось, что он за все это как нельзя более вознагражден милостивой уступкой ему Дон Кихотом их находки.

Рыцарь Печального Образа был охвачен сильным желанием узнать, кто такой хозяин ручного чемодана, догадываясь по сонету и письму, по червонцам и столь тонким рубахам, что это, должно быть, влюбленный знатного рода, которого довели до какого-нибудь отчаянного шага жестокость и пренебрежение его дамы.

Но так как в этой пустынной, скалистой местности не видно было никого, кто бы мог сообщить ему сведения, Дон Кихот думал теперь лишь об одном: как бы ему скорее ехать дальше, что он и сделал, предоставив Росинанту выбрать себе дорогу, а выбрал он ту, где ему удобнее было ступать, причем рыцарь не переставал все время воображать, что среди этой пустынной местности он не может не встретиться с каким-нибудь необычайным приключением. Пока он ехал углубленный в эти мысли, вдруг он увидел на вершине небольшого пригорка человека, прыгавшего с необычайной легкостью со скалы на скалу и из кустарника в кустарник. Он показался ему почти нагим, с черной густой бородой, длинными всклокоченными волосами, с босыми ногами; бедра его были прикрыты панталонами, по-видимому, из темно-желтого бархата, но это были уже одни лохмотья, так что во многих местах просвечивало тело. Голова его тоже ничем не была покрыта; и хотя он пробежал, как было сказано, с необычайной быстротой, но Рыцарь Печального Образа подметил и увидел все эти подробности. И он попытался догнать его, но не мог этого сделать, потому что слабым силам Росинанта не было дано взбираться по таким скалистым местам, - тем более что от природы ход его не был рысист, а весьма медлен. Дон Кихоту тотчас же пришло на ум, что пробежавший мимо них - хозяин седельной подушки и ручного чемоданчика, и он решил искать его, хотя бы ему пришлось скитаться целый год в горах, пока не найдет его. Поэтому он приказал Санчо слезть с осла и обогнуть с одной стороны гору, в то время как сам он объедет ее с другой стороны, и таким образом, быть может, им удастся настигнуть человека, столь поспешно скрывшегося у них из глаз.

- Я не могу этого сделать, - сказал Санчо, - потому что, лишь только я удаляюсь от вашей милости, страх тотчас же овладевает мной и терзает меня тысячью призраков и видений; заметьте себе сказанное мной, и да служит оно вам предупреждением, что отныне и впредь я не на палец не отойду от вас.

- Пусть будет так, - согласился Рыцарь Печального Образа. Мне приятно видеть, что ты ищешь опору в моем мужестве, которое не изменит тебе, хотя бы от страха душа твоя была готова расстаться с телом. А теперь следуй за мной медленно или как можешь и сделай из глаз своих фонари; мы объедем этот маленький холм и, быть может, встретим того человека, которого сейчас видели, а он - без всякого сомнения - и есть хозяин найденных нами вещей.

На это Санчо ответил:

- Было бы гораздо лучше не искать его, потому что, если мы его найдем и он, быть может, окажется хозяином денег,- очевидно, мне придется вернуть их ему; итак, было бы лучше, не утруждая себя излишней заботой, хранить со спокойной совестью эти деньги, пока каким-нибудь другим образом, неожиданно и без поисков, объявится настоящий их хозяин, и, быть может, это случится, когда я уж истрачу их, а на нет и суда нет.

- В этом ты ошибаешься, Санчо,- ответил Дон Кихот, - потому что раз мы догадываемся, кто хозяин денег и он почти что на глазах у нас, - мы обязаны его искать и вернуть ему его собственность. А если же мы не станем искать его, то одно уж столь основательное предположение наше, что он хозяин денег, сделало бы нас столь же виновными, как если б он действительно был им. Так что, Санчо, друг, не огорчайся нашими поисками, потому что с души моей спадет большая забота, если мы его найдем.

Говоря это, Дон Кихот пришпорил Росинанта, и Санчо, как всегда, последовал за ним на своем осле. Объехав часть горы, они увидели в небольшой ложбине труп - наполовину уже съеденный собаками и склеванный воронами - оседланного и взнузданного мула; все это еще более укрепило их в предположении, что бежавший был хозяином мула и седельной подушки. В то время как они рассматривали труп мула, они услышали свист, похожий на свист пастуха, сгоняющего стадо, и вдруг слева от них появилось большое количество коз, а сзади, на верхушке горы, показался пастух, человек пожилой. Дон Кихот окликнул его и попросил спуститься к ним. В свою очередь, и он громко отозвался, спрашивая, кто завел их сюда, в это место, где редко или даже никогда еще не ступала человеческая нога, только бродят козы и волки, и другие дикие звери хозяйничают здесь. Санчо в ответ крикнул, чтобы он сошел к ним, тогда они все объяснят ему. Козопас спустился и, дойдя до места, где стоял Дон Кихот, сказал:

- Готов биться о заклад, что вы смотрите на мула, лежащего мертвым там вот, в овраге, по чести говорю вам, что он уже целых шесть месяцев находится здесь. Скажите мне, не встретили ли вы где-нибудь поблизости его хозяина?

- Мы никого не встретили, - ответил Дон Кихот, - а только нашли недалеко отсюда седельную подушку и небольшой ручной чемодан.

- И я также видел их, - ответил козопас, - но не хотел ни поднять, ни близко подойти к ним из боязни неприятности и чтобы меня не обвинили в краже. Дьявол-то ведь лукавый, и под ногами человека вдруг оказывается что-нибудь такое, обо что он спотыкается и падает, не зная как и почему.

- Это самое говорю и я, - сказал Санчо, - я тоже нашел те вещи, но не подошел к ним и на расстояние брошенного камня: там я их оставил, и пусть они остаются лежать, потому что мне не нужна собака с погремушками.

- Скажите, добрый человек, - спросил Дон Кихот, - не знаете ли вы, кто хозяин этих вещей?

- Могу вам сказать только то, - ответил козопас, - что месяцев шесть назад - немногим ли больше, немногим меньше - к нам в пастуший шалаш около трех миль отсюда, приехал красивый и стройный юноша верхом на том самом муле, что лежит здесь мертвый, и с той самой седельной подушкой и ручным чемоданчиком, которые, по вашим словам, вы нашли и не тронули. Он спросил нас, какая часть этой горной цепи самая пустынная и суровая; мы указали на ту, где мы теперь с вами находимся, и это правда, потому что, пройди еще с полмили вглубь, быть может, уже и не выберешься оттуда, и я изумлен, каким образом могли вы попасть сюда, в это место, куда нет ни дороги, ни тропинки. Итак, говорю я, юноша, услыхав наш ответ, повернул своего мула и направился к тому месту, которое мы ему указали, оставив нас всех восхищенными его прекрасной наружностью и удивленными как его вопросом, так и поспешностью, с которой, как мы видели, он повернул и поехал по направлению к горам. С той поры мы его больше не видели, но через несколько дней он встретился по дороге одному из наших пастухов и, не говоря ни слова, подошел к нему, обрушился на него кулаками, надавал ему пинков, а затем бросился к его вьючному ослу, который вез для нас съестные припасы, забрал с него весь хлеб и сыр, и, сделав это, он с изумительной быстротой скрылся опять в горах. Когда мы это узнали, несколько козопасов - в том числе и я - отправились искать его и, пространствовав почти два дня в самых глухих местах этой горной цепи, наконец мы его нашли скрывающимся в дупле высокого и могучего пробкового дерева. Он вышел к нам очень кроткий, в изодранной одежде и с лицом, таким обезображенным и загоревшим от солнца, что навряд ли бы мы узнали его, если б не платье, хотя и разорванное, которое мы запомнили, и по нему увидели, что перед нами тот, кого мы искали. Он вежливо поклонился нам и в кратких, но приветливых словах просил нас не удивляться, видя его скитающимся здесь в таком состоянии, так как это необходимо для выполнения одной эпитимии, наложенной на него за многие грехи его. Мы просили его сообщить, кто он такой, но не могли добиться этого. Просили его также, когда ему понадобится пища - без которой он не может существовать, - сказать нам, где нам найти его, так как мы охотно и с радостью будем носить ее ему, или же, если и это ему не нравится, пусть он, по крайней мере, придет и спросит, что ему нужно, а не отнимает насильно у пастухов. Он благодарил нас за наше предложение, просил простить его за прошлые нападения и обещал отныне и впредь просить у нас все нужное ему именем Бога, никого не обижая. Что же касается местопребывания своего, он сказал, что у него нет другого жилища, как то, которое ему доставляет случай там, где его застигнет ночь, и с этими словами он так горько заплакал, что мы, слушавшие его, имели бы каменное сердце, если б не заплакали вместе с ним, вспоминая, каким мы его видели в первый раз и каким нашли теперь; потому что, как я уже говорил, он был очень красивый, изящный юноша, а вежливый и рассудительный его разговор доказывал, что он знатного происхождения и хорошо воспитан. Хотя мы, слушавшие его, были лишь деревенские люди, но и в простоте нашей мы не могли не оценить его милого обращения. Только вдруг среди оживленной речи он остановился, замолк, и в течение долгого времени пристально устремил глаза в землю, а мы стояли кругом него молча и изумленные, ожидая, когда кончится с ним припадок, и смотрели на него с величайшею жалостью, потому что из того, как он то широко раскрывал глаза, неподвижно устремив их на землю и долгое время не мигнув ресницами, то закрывал их, стискивая зубы и нахмурив брови, мы легко догадались, что с ним случился припадок сумасшествия. Вскоре он доказал нам, что мы не ошиблись, потому что он, в бешенстве вскочив с земли, на которую только что перед тем бросился, до того яро и свирепо накинулся на стоявшего подле него пастуха, что, если б мы не отняли его, он убил бы его кулаками и зубами, и, делая это, он не переставал кричать: "А, вероломный Фернандо! Здесь, здесь заплатишь ты мне за все зло, нанесенное мне тобою! Этими руками вырву я твое сердце, в котором живут и обитают, соединившись, все пороки, особенно же коварство и обман!" И к этим словам он добавил еще и другие, направленные к обвинению того Фернандо и клеймившие его именем изменника и предателя. С немалым трудом отняли мы у него нашего товарища; не говоря больше ни слова, он оставил нас и так быстро скрылся среди мелкого терновника и кустарника, что нам невозможно было следовать за ним. Из этого всего мы заключили, что сумасшествие находит на него по временам, и что некий Фернандо, должно быть, причинил ему зло, и весьма великое зло, как это доказывало то печальное состояние, до которого он был доведен. Все это подтвердилось и в последующие разы - а их было немало, - когда он выходил на дорогу, иногда прося пастухов дать ему что-нибудь поесть из того, что они несут, а в другой раз отнимая у них силой их припасы, потому что, когда на него найдет припадок безумия, хотя бы пастухи и предлагали ему добровольно пищу, он не берет ее, а вырывает у них ударами кулаков; когда же он в здравом рассудке, то просит лишь именем Бога, вежливо и учтиво, рассыпаясь в благодарностях, и не без слез. Скажу вам по правде, сеньоры, - продолжал козопас, - что вчера я и еще четыре пастуха - из них двое мои работники, и двое мои друзья, - мы решили искать его, пока не найдем, а когда найдем - силою ли или с его согласия - отвезти его в город Альмодовар, в восьми милях отсюда, и там лечить его, если болезнь поддается лечению, или же - когда он будет в здравом рассудке - узнать, кто он и есть ли у него родные, которых можно было бы известить о случившемся с ним несчастии. Вот все, сеньоры, что я могу ответить вам на ваш вопрос, и будьте уверены, хозяин вещей, найденных вами, - тот самый, кого вы видели бежавшим с такой быстротой почти нагим.

Дон Кихот уже сказал ему, что он видел этого человека, прыгавшего со скалы на скалу.

Рыцарь был изумлен тем, что он услышал от козопаса, и его желание узнать, кто был тот несчастный сумасшедший, еще усилилось, и он твердо решил исполнить то, что раньше задумал: искать его по всей горной цепи, не оставив без осмотра ни одного уголка, ни одной пещеры, пока не найдет его.

Однако счастие благоприятствовало ему больше, чем он думал и надеялся, так как в ту самую минуту из ближайшего горного ущелья появился юноша, которого он искал. Шел он, бормоча что-то про себя, чего нельзя было понять и вблизи, а тем менее можно было разобрать издали. Одежда на нем была та же, как уже описано, но только, когда он приблизился, Дон Кихот заметил, что рваный камзол на его плечах надушен амброй {Эти духи очень высоко ценились во времена Сервантеса, употреблялись знатными людьми и сохраняли свой запах надолго и даже будто бы навсегда.}, из чего он заключил, что человек, носивший такую одежду, не мог быть простого звания. Приблизившись к ним, юноша приветствовал их хриплым и глухим голосом, но весьма учтиво. Дон Кихот ответил на его приветствие с неменьшей учтивостию и, с достоинством и изяществом сойдя с Росинанта, подошел к юноше, обнял его и некоторое время крепко прижимал к груди, словно знал его долгие годы. Юноша - которого мы можем назвать Оборванцем Жалкого Образа, как Дон Кихота - Печального - дав себя обнять, отстранил немного Дон Кихота и, положив ему руки на плечи, смотрел на него пристально, как бы желая припомнить, не знает ли он его, удивленный видом, фигурой и вооружением Дон Кихота не менее, быть может, чем Дон Кихот был удивлен его внешностью. Наконец первым заговорил после объятий Оборванец, и он сказал то, что будет сообщено ниже.