Предисловие переводчика

Перевод наш сделан с испанского текста, признанного в настоящее время наиболее критическим и достоверным, а именно с текста, изданного в 1898 г. членом Испанской академии наук, известным знатоком и исследователем в области испанской литературы - англичанином Фицморисом-Келли. Новое издание было встречено в Испании очень сочувственно и вызвало большие похвалы со стороны таких авторитетных писателей, как, например, выдающегося беллетриста, поэта и философа дона Хуана Валера и ученейшего профессора - теперь директора Национальной библиотеки в Мадриде - дона Марселино Менендес-и-Пеляйо. И наш русский сервантист, профессор Шепелевич, в своей монографии ""Дон Кихот" Сервантеса" (1903) тоже приходит к заключению, что издание Фицмориса-Келли "внушает более доверия, чем все другие", и что "оно дает нам текст, свободный от ненужных вставок, исправлений, произвола редакторов и критиков".

До появления издания Фицмориса-Келли критическим текстом "Дон Кихота" признавалось издание Испанской Королевской академии; но авторитет его был поколеблен упомянутым изданием, в основу которого положено editio princeps {Вставные эпизоды других издании указаны в примечаниях внизу страниц.}, т. е. первое мадридское издание "Дон Кихота" 1605 года; а Испанская академия, приступившая к своему изданию в 1780 г. и выпустившая "Дон Кихота" четвертым изданием в 1814 г., не знала, по-видимому, о существовании двух мадридских изданий 1605 г. и ошибочно считала второе издание первым. Между тем это второе издание - которое, как и первое, печаталось издателем Сервантеса, Франциском Роблесом, в типографии Хуана де ля Куэст, - подверглось исправлениям, изменениям, или, вернее говоря, искажениям, и даже некоторым интерполяциям или вставкам, без всякого участия самого Сервантеса, которого, по имеющимся данным, в то время не было в Мадриде. Как на яркий пример вставок Фицморис-Келли указывает на эпизод похищения осла у Санчо Пансы Хинесом де Пасамонте[1] (см. главу 23), а затем, несколькими строками ниже, оказывается, что Санчо Панса снова как ни в чем не бывало едет себе на своем осле. В editio princeps нет этой вставки и потому нет и такого несоответствия. О краже осла здесь упоминается - и то лишь вскользь - только в главе 25, а во второй части "Дон Кихота", в главе 3, Сан-сон Карраско упрекает автора в забывчивости и в том, что публике осталось неизвестным, кто украл у Санчо осла, и только после этого, в главе 4, Санчо сообщает, что осла украл у него Хинес де Пасамонте и как он это сделал.

Таким образом, издание Фицмориса-Келли, устраняя многие произвольные изменения и искажения текста, тем самым снимает с Сервантеса обвинение в противоречиях, забывчивости, рассеянности и в пренебрежительном отношении к собственному труду. Столь распространенное мнение о будто бы "гениальной поспешности", с которой писал Сервантес, совершенно ни на чем не основано. Прежде всего, он сам в своих вступительных стихах к "Дон Кихоту" (Урганда к книге Д. К.) говорит, что "умный писатель идет не спеша в своих произведениях, а словно на ногах свинец привешен"; затем известно, что Сервантес, собственно говоря, написал не так много, сочинения его появлялись через значительные промежутки и притом тщательно исправлялись им, как это доказывается выписками из черновых тетрадей "El Celoso extremeno" (Ревнивый эстремадурец) и "Rinconeteу Cortadillo". Какая тут разница между первой и окончательной редакцией! Если когда-нибудь удастся найти автограф рукописи "Дон Кихота", весьма вероятно, что нас и здесь ждет такого же рода сюрприз.

За последнее время в Испании готовится новый критический текст "Дон Кихота" {Primera edition critica con variantes, notas y el diccionario de todas las palabras, usadas en la inmortal novela por Don ClИmente CortejТn. Madrid, 1905.}, издаваемый барселонским профессором литературы доном Клементе Кортехоном, с множеством вариантов, очень ценными примечаниями и словарем всех слов, употребленных в бессмертном произведении Сервантеса. Но, к сожалению, этот монументальный труд только что "зародился" - если можно так выразиться, - и у нас в руках лишь первый его том, заключающий в себе, кроме предисловия, только 14 глав текста "Дон Кихота".

Покончив с необходимыми объяснениями относительно испанского текста, избранного нами для перевода "Дон Кихота", считаем не лишним сказать несколько слов и по поводу самого перевода. Нимало не обольщая себя надеждой, что в нашем переводе бессмертного произведения мы сумели сохранить его - если можно так выразиться - тонкий аромат, который неизбежно теряется при всякой передаче на другой язык, или что нам удалось овладеть изяществом слога оригинала и передать на русский язык всю богатую струю юмора Сервантеса, игру слов, всякие намеки, полунамеки и т. д. в "Дон Кихоте", мы, - следуя указанию самого Сервантеса: переводить, "ничего не выпуская и ничего не добавляя" (часть I, глава 9), придерживались как можно ближе и точнее текста и даже, где это не противоречило русскому языку, передавали его дословно, стараясь везде сохранить и местный колорит, и малейшие оттенки. Не сомневаемся, что у нас найдется достаточно промахов и ошибок, без которых едва ли может обойтись подобного рода труд, и будем очень признательны за всякие обоснованные указания таких промахов и ошибок. Но одно мы твердо знаем: неповинны мы в том, что, на наш взгляд, было бы тягчайшим преступлением против Сервантеса и против читающей публики, а именно: разукрашивать оригинал собственной фантазией, стараться низвести пафос и юмор великого произведения к самому грубому из идеалов, приписывать Сервантесу слова и фразы, не принадлежащие ему, обременять своим ложным юмором его юмор, например, заставлять говорить Санчо и других крестьян, выведенных в "Дон Кихоте", каким-то особенно грубым и простонародным языком, когда в действительности этого нет и в Кастилии простолюдины не говорят языком, столь отличным от языка образованного класса, выставляя Санчо каким-то неотесанным шутом и представляя в смешном виде рыцаря,- что также нелепо, как и неверно относительно оригинала, - все это мы считали бы оскорблением правды и искусства и таким неуважением к гениальному автору, дальше которого нельзя идти.

Для сохранения более яркого, местного колорита, между прочим, мы, насколько это было возможно на русском языке, придерживались испанского произношения в именах, исключая лишь Кихота, имя которого по-испански трехсложное и читается Ки-хо-те. Но внести хотя бы и такое легкое изменение в имя ламанчского рыцаря невозможно, ввиду того что это имя уже вошло у нас слишком во всеобщее употребление. Остальные же имена, начиная с Росинанта вплоть до цирюльника Николаса, или, быть может, вернее, Николяса, переведены нами соответственно испанскому произношению.

Затем, для облегчения читателю понимания текста, там, где это нам казалось нужным, мы делали выноски и примечания, заключающие в себе исторические, библиографические, географические и т. п. сведения, так же как и объяснения некоторых общеупотребительных испанских оборотов речи и выражений. Все эти примечания и комментарии заимствованы нами из разных источников, как испанских, так и английских, а именно у дона Клементе Кортехона, дона Диаса де Бенхумеа, Хуана Валера и др. и преимущественно у Эдварда Уатса, который, в свою очередь, почерпнул их у комментаторов и сервантистов: дона Диего Клеменсина, Антонио Пеллисера, Майнеса и многих других.

Первый же камень преткновения, который нам встретился при переводе "Дон Кихота", было заглавное прилагательное к имени Дон Кихота: ingenioso, которое так удобно переводится на французский язык словом ingИnieux, на английский - ungenuous, на немецкий переведено очень удачно словом sinnreich, a по-русски как-то не поддается переводу. При всем желании найти что-нибудь получше мы могли лишь остановиться на соединении двух слов, именно: остроумно-изобретательный {Первое издание перевода М. В. Ватсон так и было озаглавлено - "Остроумно-изобретательный идальго Дон Кихот Ламанчский".}. Заменить же это прилагательное другим или вовсе опустить его, как это делалось до сих пор многими переводчиками, нельзя, потому что этот эпитет имеет и не может не иметь значения. Несомненно, что Сервантес употребил его обдуманно и намеренно и что он имеет в виду выразить истинный характер его героя и служит ключом для истории его. Не только такой гениальный писатель, как Сервантес, но и всякий другой, даже посредственный автор, старается дать наиболее подходящее заглавие своим произведениям. Хотя прилагательное ingenioso, примененное к безумцу, казалось большинству переводчиков и публике несовместимым, и сервантист Клеменсин считал этот эпитет непонятным и неудачным, - теперешняя критика, напротив, признает его и удачным и подходящим. Некоторые сервантисты, и, между прочим, столь страстный дон Диас де Бенхумеа, считают очевидным и несомненным, что эпитет ingenioso, не имея отношения к буквальному смыслу книги, имеет очень большое отношение к ее сути, или, иными словами, к внутреннему смыслу фабулы. А Пеллисер и некоторые другие высказывают предположение, что прилагательное применено автором к книге, а не к ее герою, с чем, однако, трудно согласиться, потому что не только в заглавии, но и в тексте (2 и 16 главах I части и в конце II части) Сервантес говорит el ingenioso hidalgo, относя это не к книге, а к Дон Кихоту.

М. Ватсон