Часть первая. Глава XXIX. в которой рассказывается о забавной уловке и хитрости, предпринятых с целью освободить влюбленного нашего рыцаря от столь суровой эпитимии, наложенной им на себя

- Вот, сеньоры, правдивая история моей трагедии. Смотрите и судите теперь, имели ли вздохи, достигшие до вашего слуха, слова, которым вы внимали, слезы, что лились из моих глаз, достаточную причину проявиться еще в большем изобилии? Вникнув в свойство моего несчастья, вы увидите, что всякое утешение бесполезно, так как помочь моему горю невозможно. Прошу вас только об одном (и вы это легко можете и должны сделать): посоветуйте, где мне проводить жизнь так, чтобы не лишиться ее от страха и опасения быть найденной теми, которые меня ищут, хотя я и знаю: великая любовь, питаемая ко мне моими родителями, мне порукой того, что они приняли бы меня как нельзя лучше, но так ужасен стыд, овладевающий мною при одной мысли явиться перед ними не такой, как они предполагают, что я скорее предпочла быть изгнанной с их глаз навсегда, чем смотреть им в лицо, думая, что мое лицо покажется им чуждым той скромности, которую они были вправе ожидать от меня.

Сказав это, Доротеа замолчала, и ее лицо залилось краской, ясно обнаруживающей боль и стыд ее души. А слушавшие ее рассказ почувствовали, что их души наполнились в равной мере состраданием к ней и удивлением перед ее несчастием, и как раз в то время, как священник хотел сказать ей несколько слов утешения и дать ей добрый совет, Карденио предупредил его, говоря:

- Как, сеньора, значит, это ты прекрасная Доротеа, единственная дочь богатого Кленардо?

Доротеа изумилась, услыхав имя своего отца, и, видя, до чего невзрачен тот, кто произнес его - потому что Карденио, как уже говорилось, был весьма плохо одет, - она сказала:

- А кто же вы, брат, что знаете имя моего отца? Ведь я до сих пор - насколько мне помнится, - рассказывая вам о моем несчастии, ни разу не упоминала имени моего отца.

- Я, сеньора, - ответил Карденио,- тот несчастный, которого, судя по вашему рассказу, Люсинда объявила своим мужем. Я злополучный Карденио, и низкое поведение того, кто и вас поставил в теперешнее ваше положение, довело меня до состояния, в каком вы меня видите: оборванного, нагого, лишенного всякой человеческой помощи и, что еще хуже, лишенного разума, потому что я обладаю им только в те короткие промежутки, когда небу угодно даровать его мне. Я тот, Доротеа, который присутствовал при наглом вероломстве дона Фернандо и ожидал, пока не услышал, как Люсинда произнесла свое да, выражая им согласие сделаться женой дона Фернандо. Я тот, который не имел мужества остаться и посмотреть, чем кончится ее обморок и какое произведет действие записка, найденная у нее на груди, так как душа моя не имела сил вынести сразу столько несчастий. Итак, потеряв терпение, я покинул дом, оставил письмо моему хозяину с просьбой передать его в руки Люсинды и бежал в эти пустынные и дикие места с намерением покончить здесь счеты с жизнью, которую я с той минуты возненавидел, как смертельного врага. Но судьбе не было угодно отнять ее у меня; она удовольствовалась тем, что отняла у меня разум, быть может, с целью приберечь меня для счастья встретиться с вами; потому что, если все, что вы сейчас рассказали, истина - а я не сомневаюсь в том, - возможно, что небо еще готовит для обоих нас лучший выход, чем мы думали, из наших страданий, так как, предположив, что Люсинда не может выйти замуж за дона Фернандо, потому что она моя, о чем она во всеуслышание объявила, а дон Фернандо не может жениться на ней, так как он - ваш, мы вполне можем надеяться, что небеса вернут нам наше, потому что оно еще существует, никем не присвоено и не уничтожено. А так как мы обладаем этим утешением, порожденным не какой-нибудь отдаленной надеждой и основанным не на пустых мечтах, то умоляю вас, сеньора, придите в чистых ваших мыслях к другому решению, как и я, со своей стороны, намерен это сделать, сообразуя его с ожидающей нас лучшей участью. Клянусь вам честью рыцаря и христианина, я не покину вас до тех пор, пока не увижу вас женой дона Фернандо, и, если я не сумею этого достигнуть убеждениями, заставив его осознать свой долг перед вами, я прибегну к праву, которое мне дает мое звание рыцаря, и вызову его на поединок, потребовав у него ответа за оскорбление, нанесенное вам, забыв об оскорблениях, нанесенных им мне, мщение за которые предоставляю небу, чтобы на земле встать на защиту вашего дела.

Доротеа была поражена удивлением, слушая речь Карденио, и, не зная, как лучше благодарить его за великодушное предложение, хотела уже наклониться к его ногам и поцеловать их {Целовать ноги - в те далекие времена было в Испании обычным приемом для выражения признательности за благодеяния.}, но Карденио этого не допустил. Лисенсиат ответил за обоих; он одобрил благородное решение Карденио и в особенности просил, советовал и убеждал их вместе с ним ехать в его село, где они могут запастись нужными им вещами, и там они примут меры к отысканию дона Фернандо или к возвращению Доротеи к ее родителям или вообще сделают то, что им покажется наиболее подходящим. Карденио и Доротеа поблагодарили священника и приняли предложение добрых его услуг. Цирюльник, все время сидевший молча и в недоумении, тоже выступил теперь с небольшою речью и с не менее любезным, чем священник, предложением служить им, в чем только может. Вместе с тем он вкратце сообщил им и причину, приведшую обоих их сюда, и рассказал о странном помешательстве Дон Кихота и о том, что они поджидают здесь его оруженосца, который отправился разыскивать его. Карденио вспомнил как сквозь сон свою ссору с Дон Кихотом и передал им о ней, но не мог сказать, что было причиной их спора.

В это время они услышали крик и поняли, что это Санчо Панса, который, не найдя их на том месте, где он их оставил, стал во все горло звать их. Они пошли ему навстречу и спросили о Дон Кихоте, а он ответил, что застал его полунагим, в одной рубахе, исхудалого, желтого, полумертвого от голода и вздыхающего по своей сеньоре Дульсинее. Но, хотя Санчо и сообщил рыцарю, что она приказывает ему покинуть эти места и явиться к ней в Тобосо, где ждет его, Дон Кихот ответил, что решил не являться перед ее красотой до тех пор, пока не совершит подвигов, которые сделают его достойным ее благосклонности. Если же это будет продолжаться таким образом, господину его, добавил Санчо, грозит опасность не только не сделаться императором, каким он обязан быть, но даже и архиепископом, - что уже самое меньшее, чем он мог быть; итак, пусть они обсудят, что им предпринять, чтобы удалить его из той местности. Лисенсиат успокоил Санчо, говоря, что они непременно извлекут Дон Кихота оттуда, хотя бы и против его воли, и затем рассказал Карденио и Доротее, какое средство они придумали, чтобы излечить Дон Кихота, или же, по крайней мере, чтобы увести его домой. На это Доротеа ответила, что она лучше цирюльника изобразит ищущую защиты девушку, тем более что у нее при себе есть платье, в котором все у нее как нельзя более выйдет естественно. Пусть только предоставят ей, и она разыграет свою роль, как следует, тем более что она прочла множество рыцарских книг и хорошо знакома с языком, каким говорят угнетенные девушки, обращаясь с просьбой о защите к странствующим рыцарям.

- В таком случае нам ничего больше не остается, как тотчас же приступить к делу, - сказал священник, - и, без сомнения, счастливая судьба благоприятствует мне, потому что вам, сеньоры, она столь неожиданно открывает дверь для вашего спасения, а нам облегчила нашу задачу чрез ваше посредство.

Доротеа тотчас же достала из своего узла целый костюм из тонкой и богатой шерстяной материи, а также коротенькую накидку из другой красивой зеленой ткани и, вынув из небольшого ящичка ожерелье и другие драгоценности, быстро вырядилась так, что имела теперь вид знатной и богатой дамы. Она сказала, что взяла все это и еще кое-что из дома на случай, если бы оно ей понадобилось, но такого случая не представлялось до сих пор. Все были очарованы ее необычайной грацией, изяществом, красотой и сочли дона Фернандо за человека с весьма плохим вкусом, так как он мог отвергнуть столь восхитительную особу.

Но больше всех изумлялся Санчо Панса, которому (и совершенно основательно) казалось, что он никогда в жизни не видел такого прелестного создания. Поэтому он с величайшею поспешностью просил священника сказать ему: кто эта прекрасная сеньора и что ей нужно в этих пустынных местах?

- Прекрасная эта сеньора, Санчо, брат, - ответил священник, - попросту говоря, наследница по прямой мужской линии могучего королевства Микомикон, и явилась она сюда разыскивать вашего господина и просить его об одной милости, именно: чтобы он отомстил за обиду и оскорбление, нанесенное ей одним злым великаном, а молва о Дон Кихоте, как о доблестном рыцаре, распространенная по всему свету, привлекла сюда принцессу из Гвинеи, откуда она приехала.

- Счастливые поиски и счастливая находка, - сказал тогда Санчо Панса, - и тем более если моему господину удастся исправить то зло и отомстить за то оскорбление, убив того сына блудницы, того великана, о котором говорит ваша милость; и, по чести, убить-то он его убьет, если встретит, только бы он не был привидением, потому что над привидениями у моего господина нет никакой власти. Но об одной вещи между прочими вещами буду умолять вашу милость, сеньор лисенсиат, а именно: чтобы господин мой не вздумал сделаться архиепископом - чего я так боюсь, - посоветуйте ему, ваша милость, тотчас же обвенчаться с этой принцессой; таким образом его нельзя будет посвятить в сан архиепископа, и он легко добудет себе императорскую корону, а я - исполнение моих желаний. Все это я про себя хорошенько обсудил и понял, что для меня неподходящее дело, если мой господин будет архиепископом, потому что я не гожусь для церкви, так как женат. А бегать хлопотать о разрешении мне заведовать церковным приходом, имея - как я имею - жену и детей, этому не предвиделось бы никогда конца. Так что, сеньор, вся загвоздка в том, чтобы мой господин тотчас же женился на этой сеньоре, имя которой я еще не знаю и потому не могу и назвать ее по имени.

- Зовут ее, - ответил священник,- принцессой Микомикона, потому что, раз ее королевство называется Микомикон, ясно, что и она должна называться так же.

- В этом нет сомнения, - ответил Санчо, - так как я знаю многих, которые свое прозвище и фамилию брали по той местности, где они родились, называясь

Педро де Алкала, Хуан де Убеда, Диего де Вальядолид; и такой же обычай, должно быть, и там, в Гвинее: чтобы королевы назывались по своим королевствам.

- Должно быть, оно так и есть,- сказал священник. - Что же касается женитьбы вашего господина, я приложу все старания помочь этому делу.

Санчо остался настолько же доволен ответом священника, насколько последний был удивлен его простотой и тем, до чего крепко укоренились в его воображении те же самые нелепости, как и у его господина, потому что Санчо нимало не сомневался, что Дон Кихот действительно сделается императором.

Между тем Доротеа села на мула священника, а цирюльник приладил себе бороду из бычачьего хвоста; и они велели Санчо провести их туда, где находится Дон Кихот, предупредив его, чтобы он не говорил, что знает лисенсиата или цирюльника, так как именно от того, чтобы он не узнал их, и зависит возможность господину его сделаться императором. Ни священник, ни Карденио не пожелали отправиться с ними, Карденио - чтобы не напомнить Дон Кихоту его ссоры с ним, священник - потому что его присутствие пока еще не было необходимо; итак, они пустили их вперед, сами же медленно пошли за ними пешком. Священник счел нужным объяснить Доротее, как ей поступать, но она просила не беспокоиться, потому что все будет точь-в-точь сделано, как это требуется и описано в рыцарских книгах. Они проехали около трех четвертей мили, когда заметили Дон Кихота среди лабиринта скал, уже одетого, но не в доспехах. Лишь только Доротеа увидела его и узнала от Санчо, что это Дон Кихот, она ударила бичом свою парадную лошадь, а за ней поспешил и бородатый брадобрей. Подъехав к Дон Кихоту, оруженосец принцессы соскочил с мула и подошел к Доротее, чтобы принять ее на руки, а она, с величайшею ловкостью сойдя с седла, бросилась на колени перед Дон Кихотом; он хотел поднять ее, но она, не вставая, обратилась к нему со следующими словами:

- Я до тех пор не встану, о доблестный и могущественный рыцарь, пока вы по доброте и великодушию своему не окажете мне милости, которая покроет вашу особу славой и честью и послужит на пользу самой безутешной и угнетенной девушке, какую только освещало когда-либо солнце. И если действительно доблесть сильной вашей руки соответствует молве о бессмертной вашей славе, вы обязаны оказать помощь несчастной, явившейся сюда из столь далеких стран и привлеченной блеском вашего имени, в надежде найти у вас защиту в своих несчастиях.

- Не отвечу вам ни слова, прекрасная сеньора, - сказал Дон Кихот, - и не хочу слышать ничего о вашем деле, пока вы не встанете с колен.

- Я не встану до тех пор, сеньор,- ответила горюющая девушка, - пока вы со свойственным вам великодушием не пообещаете оказать мне милость, о которой я прошу.

- Обещаю вам оказать и даровать ее, - ответил Дон Кихот, - если только это не послужит ко вреду или к ущербу моего отечества и той, которая владеет ключом от моего сердца и моей свободы.

- Она не послужит ни ко вреду, ни к ущербу всего того, о чем вы упомянули, мой добрый сеньор, - ответила горюющая девушка.

В это время Санчо Панса подошел к своему господину и тихонько шепнул ему на ухо:

- Сеньор, милость ваша может спокойно обещать ей то, о чем она просит, потому что это пустяки - всего только убить громадного великана; а та, которая об этом просит - могучая принцесса Микомикона, королева великого королевства Микомикон в Эфиопии.

- Кто бы она ни была, - ответил Дон Кихот, - я поступлю так, как мне предписывает долг и подсказывает совесть в согласии с рыцарскими правилами, которые я исповедую.

И, обращаясь к девушке, он добавил:

- Прошу вас, высочайшая красота, соблаговолите встать, так как я дарую милость, которую вам угодно будет просить у меня.

- Она заключается в том, - сказала девушка, - чтобы вы, великодушный рыцарь, тотчас же последовали за мной, куда я вас поведу, и обещали не предпринимать другого дела и не искать другого приключения, пока не отомстите изменнику, который, попирая все божеские и человеческие законы, отнял у меня мое королевство.

- Повторяю, - ответил Дон Кихот, - что я исполню вашу просьбу, и потому можете, сеньора, с сегодняшнего дня изгнать из своей души печаль, терзающую ее, и можете новой силой и огнем оживить гаснущую вашу надежду, так как с помощью божьей и моей руки вы скоро вернетесь в свое королевство и воссядете на престоле древнего и великого вашего государства вопреки и назло всем негодяям, которые пожелали бы воспротивиться этому. А теперь приступим к делу, потому что в замедлении, как говорят, кроется обыкновенно опасность.

Горюющая девушка с большим упорством усиливалась поцеловать у Дон Кихота руки, но он, бывший во всем истым и учтивым рыцарем, ни за что не допустил этого; напротив, он заставил ее встать, поцеловал ее очень учтиво и любезно и приказал Санчо подтянуть подпругу у Росинанта и подать ему его доспехи. Санчо снял доспехи, которые, как трофеи, висели на дереве, и, подтянув подпругу Росинанта, в одну минуту одел в доспехи своего господина, а этот последний, видя себя вооруженным, воскликнул:

- Едем отсюда, во имя бога, на защиту этой великой сеньоры!

Цирюльник все еще стоял на коленях и с трудом сдерживал свой смех и придерживал бороду, так как, если бы борода упала, следствием этого могло бы быть расстройство всего их плана. Но, увидав, что просимая милость уже дарована, а также и ту поспешность, с которой Дон Кихот готовился исполнить свое обещание, цирюльник поднялся, взял свою сеньору за другую руку и вместе с рыцарем усадил ее на мула. Тотчас же и Дон Кихот сел на Росинанта, цирюльник устроился на своем верховом животном, а Санчо пришлось идти пешком, что снова возбудило в нем горе о пропаже Серого, отсутствие которого давало себя знать. Однако все это он перенес терпеливо, уверенный в том, что его господин теперь уже на пути сделаться императором, так как он нимало не сомневался, что Дон Кихот женится на принцессе и будет по меньшей мере королем страны Микомикон. Одно лишь печалило Санчо: мысль, что королевство это в стране негров и что будущие его подданные - чернокожие. Но против этого он тотчас же нашел хорошее средство в своем воображении и сказал себе: "Что за беда, если мои подданные будут неграми? Ничего другого не остается, как только нагрузить ими корабли и привезти в Испанию, где я могу их продать и где мне заплатят за них наличными деньгами, а на эти деньги я куплю себе какой-нибудь титул или должность и затем проживу всю свою жизнь припеваючи. Иное дело, если проспать свое счастье и не обладать ни умом, ни ловкостью для оборудования дел и продажи в мгновение ока тысяч десяти или тридцати подданных. Клянусь Богом, они у меня прекрасно полетят, маленькие с большими - или как там придется, - и, как бы они ни были черны, я их превращу в белых или в желтых {Т. е. в серебро и золото.}. Еще бы, не дурак же я!" Занятый этими мыслями, он шел такой довольный и радостный, что даже забыл о тягости путешествовать пешком.

Священник и Карденио наблюдали все происходившее, спрятавшись за кустами, и не знали, каким образом присоединиться к остальной компании. Но священник, человек очень находчивый, тотчас же придумал, что сделать для достижения желаемого: ножницами, которые он имел при себе в футляре, он с величайшею быстротой остриг бороду Карденио, надел на него свою серую епанчу и дал ему длинный черный плащ без воротника, оставшись сам в камзоле и панталонах, и Карденио сделался так непохож на прежнего, что не узнал бы себя, если бы посмотрелся в зеркало. Покончив с переодеванием, священник и Карденио - хотя остальные за это время и успели порядочно уйти вперед - без труда добрались раньше их до большой дороги, потому что кустарники и бугры в этой местности мешали двигаться верховым так же быстро, как это могли делать пешеходы. Словом, они вскоре очутились в долине и встали у выхода из гор; а лишь только показался Дон Кихот и его спутники, священник, довольно долго и пристально вглядываясь в рыцаря, делал вид, будто он мало-помалу начинает узнавать его, и, после того как он довольно долго рассматривал его таким образом, он бросился к нему с распростертыми объятиями и громко воскликнул:

- В счастливый час встретил я зеркало рыцарства, доброго моего земляка Дон Кихота Ламанчского, цвет и сливки учтивости, защитника и покровителя угнетенных и квинтэссенцию всех странствующих рыцарей. - И, говоря это, он обнимал левое колено Дон Кихота.

Пораженный тем, что говорил и делал этот человек, рыцарь стал внимательно всматриваться в него и наконец узнал. Он был изумлен, встретив его здесь, и делал большие усилия, чтобы сойти с лошади. Но священник не допустил этого, на что Дон Кихот сказал:

- Дайте мне сойти, милость ваша сеньор лисенсиат, так как не годится, чтобы я сидел верхом, когда столь почтенная особа, как ваша милость, идет пешком.

- Я никоим образом не соглашусь на это, - сказал священник. - Оставайтесь сидеть верхом, ваше величие, потому что, сидя верхом, вы совершаете самые великие дела и подвиги, когда-либо виданные в наш век. Что же касается меня - иерея, хотя и недостойного, - с меня достаточно поместиться на муле позади кого-нибудь из этих сеньоров, сопровождающих вашу милость, если это им не в тягость; и я даже сочту, что еду верхом на коне Пегасе, или же на той зебре, или могучем боевом коне, на котором ездил знаменитый мавр Мусараке, до сих пор еще лежащий очарованным на большом холме Сулема, недалеко от великого Комплута {Холм Сулема на левом берегу реки Энарес, как раз против города Алькала, который и есть gran Compluto, называемый так от римского Complutum.}.

- Об этом я не подумал, сеньор мой лисенсиат, - ответил Дон Кихот, - и уверен, что сеньора принцесса будет настолько любезна, что из доброго чувства ко мне прикажет своему оруженосцу уступить место на седле вашей милости, а сам он сядет позади, если только мул вынесет это.

- Думаю, что он вынесет, - сказала принцесса, - и знаю также, мне не понадобится приказывать моему сеньору оруженосцу уступить свое место, так как он настолько учтив и благовоспитан, что и сам не допустит, чтобы духовное лицо шло пешком, когда может ехать верхом.

- Совершенно верно, - ответил цирюльник и быстро слез с мула, предлагая занять место на седле священнику, что тот и сделал, не заставляя себя долго просить. Но, к несчастию, когда цирюльник хотел взобраться на круп мула, последний, который, по правде говоря, был наемный, - а этим вполне сказано, что он был плохой, - вскинул задние ноги и раза два так сильно ударил ими в воздухе, что, если б он попал в грудь или в голову маэсе Николасу, тот послал бы к черту все поиски Дон Кихота. Но и это брыканье мула напугало его, и он упал, нимало не заботясь о своей бороде, которая свалилась на землю. Почувствовав, что он без бороды, цирюльник ничего другого не мог придумать, как только прикрыть лицо обеими руками и крикнуть, что он выбил себе коренные зубы. Дон Кихот, увидав большой пук бороды без челюстей и без крови, лежащий отдельно от лица упавшего оруженосца, воскликнул:

- Какживбог, это великое чудо! Ему отшибло и оторвало с лица бороду, точно ее нарочно сбрили!

Священник, видя, что его выдумке грозит опасность быть раскрытой, тотчас же подбежал к бороде, поднял ее и бросился к маэсе Николасу, все еще продолжавшему кричать, и мигом, прижав его голову к своей груди, прикрепил ему бороду, над которой пробормотал несколько слов, говоря, что это вернейшее заклинание для приращения бород, в чем они сейчас и убедятся. Как только он прикрепил бороду, он отошел и оруженосец оказался таким же бородатым и здоровым, каким он был и до того. Это чрезвычайно удивило Дон Кихота, и он попросил священника, когда у него будет свободное время, научить его этому заклинанию, потому что он предполагает, что целебные свойства его простираются дальше приращивания бороды: не подлежит сомнению, что, раз вырвана вся борода, значит, повреждено и ранено и тело, а если заклинание исцеляет все это, то действие его не ограничивается одной бородой.

- Совершенно верно, - ответил священник и обещал научить рыцаря заклинанию при первом удобном случае.

Затем решили, что священник поедет первый на муле, а после него будут садиться поочередно остальные трое, пока не доберутся до постоялого двора, который, по-видимому, отстоял около двух миль оттуда. Когда они двинулись вперед, - причем трое ехали верхом, именно Дон Кихот, принцесса и священник, а трое шли пешком, то есть Карденио, цирюльник и Санчо Панса, - Дон Кихот сказал девушке:

- Ваше величество, сеньора моя, теперь ведите нас, куда вам будет угодно.

Но прежде чем она успела ответить, лисенсиат спросил ее:

- В какое королевство намерена вести нас ваша милость? Не в королевство ли Микомикон? Должно быть, что так и есть, или же я плохой знаток в королевствах.

Она, все схватывавшая налету, поняла, что ей следует ответить утвердительно, и потому сказала:

- Да, сеньор, путь мой лежит в королевство Микомикон.

- Если это так, - объявил священник, - то нам придется проехать через мое село, и оттуда ваша милость направится в Карфаген, где, при удаче, вы тотчас же можете сесть на корабль, и, если

будет попутный ветер, спокойное море и не случится бури, вы несколько менее чем в девять лет можете добраться до большого озера Неона - я хочу сказать Меотис, - которое лежит дней на сто с лишком пути от королевства вашего величества.

- Милость ваша ошибается, сеньор мой, - сказала принцесса, - еще нет и двух лет, как я уехала оттуда, и могу вас уверить, все время погода стояла прескверная, а тем не менее мне удалось увидеть того, кого я так сильно желала видеть, - именно доблестного сеньора Дон Кихота Ламанчского, молва о славе которого дошла до моего слуха, едва я вступила в Испанию, и эта-то молва и побудила меня разыскать его, чтобы поручить себя его великодушию и доверить справедливое мое дело мужеству его непобедимой руки.

- Довольно, прекратите ваши восхваления, - сказал тогда Дон Кихот, - я враг всякого рода лести, и хотя это не лесть, все же такие речи оскорбляют мои целомудренные уши. Одно могу сказать вам, сеньора моя - обладаю ли я мужеством или не обладаю им, - то, которое есть у меня или которого нет у меня, я всецело употреблю на служение вам, готовый даже жертвовать за вас жизнью. Теперь же, оставив это до поры до времени, попрошу сеньора лисенсиата сказать мне, какая причина привела его в эту пустынную местность совершенно одного, без слуг и одетого налегке, что крайне изумляет меня.

- Отвечу вам на это в кратких словах, - возразил священник. - Знайте же, милость ваша, сеньор Дон Кихот, что я и маэсе Николас, наш друг и наш цирюльник, мы отправились в Севилью за получением денег, которые один мой родственник, пробывший долгие годы в Индии, прислал мне, сумма была немалая, так как превышала шестьдесят тысяч песос {Pesos ensayados - испанская монета, имевшая в те времена вес (peso) ровно в унцию серебра, a ensayado означает "прошедшая через испытание и найденная полновесной".}, да к тому же и полновесных, что составит чуть ли не еще столько же. А когда мы вчера проходили близ этой местности, на нас напало четверо разбойников и обобрали нас вплоть до бороды, так что цирюльник счел нужным приладить себе поддельную бороду, - а вот этого молодого человека (и он указал на Карденио), который идет вместе с нами, они ограбили вторично. И самое лучшее во всей истории то, что, как ходят в окрестности слухи, напавшие на нас разбойники были галерные невольники, которых, как они говорят, освободил почти на этом самом месте человек, обладавший таким мужеством, что он один, вопреки комиссару и стражникам, отпустил всех их на волю. Нет сомнения, что он, должно быть, сумасшедший, или такой же большой негодяй, как и они, или, наконец, человек без души и совести, если он мог пустить волка среди овец, лисицу - среди кур и мух - на мед. Он захотел попрать правосудие, восстать против своего короля и законного повелителя, так как он нарушил справедливые его приказания, он захотел, говорю я, отнять у галер ее ноги {Т. е. ее гребцов - галерных невольников.} и встревожил Святую эрмандаду, уже долгие годы отдыхавшую; словом, он совершил поступок, из-за которого может погибнуть душа и ничего не выиграет тело.

Санчо рассказал священнику и цирюльнику приключение с галерными невольниками, совершенное его господином с такой для него славой, и поэтому священник, упоминая об этом событии, сильно сгустил краски, чтобы посмотреть, что сделает или скажет Дон Кихот, который при каждом его слове менялся в лице и не смел признаться, что он был освободителем этих добрых людей.

- Вот они-то, - продолжал священник, - и ограбили нас; и да простит Бог в своем милосердии того, кто помешал подвергнуть их заслуженному ими наказанию.