Часть вторая. Глава XVIII. О том, что случилось с Дон Кихотом в замке, или в доме, Рыцаря Зеленого Плаща, и о других необычайных вещах

Дон Кихот увидел, что дом дона Диего де Миранда просторный, как это бывает обыкновенно в деревнях, с гербом {Обычай высекать герб над входной дверью был очень распространен в Северной Испании и во всей Кастилии, и такие дома назывались casas solares.}, хотя и на необтесанном камне, высеченном над входной дверью; с винным погребом на переднем дворе, подвалом в портике и множеством глиняных кувшинов, расставленных здесь же кругом, которые, так как они были из Тобосо {Это большие кувшины для вина, сделанные из скважистой глины (toba), которыми славится Тобосо.}, вновь напомнили рыцарю его очарованную и превращенную Дульсинею. Глубоко вздохнув и не обращая внимания, что он говорит или кто перед ним, он воскликнул:

Мне тяжко видеть вас, о милые залоги,

Что радость мне несли, когда то Бог хотел![1]

[1] Эти две строки заимствованы Сервантесом из сонета Гарсиласо де ля Вега.

О тобосские кувшины, напомнившие мне сладкий предмет величайшей моей душевной горечи!

Эти слова услышал студент-поэт, сын дона Диего, вышедший вместе с матерью принять гостя, и мать и сын были изумлены, увидав странную фигуру Дон Кихота, который, сойдя с Росинанта, с величайшей учтивостью подошел к сеньоре, прося дать ему руки, чтобы поцеловать их, а дон Диего сказал:

- Примите, сеньора, с свойственным вам радушием сеньора Дон Кихота Ламанчского, который здесь перед вами. Это странствующий рыцарь, самый доблестный и храбрый, какой только есть на свете.

Сеньора, которую звали доньей Кристиной, приветствовала гостя с величайшей благосклонностью и любезностью, а Дон Кихот свидетельствовал ей свое почтение в самых учтивых и изысканных выражениях. Почти тот же самый обмен вежливостями произошел у него и со студентом, которого Дон Кихот, судя по разговору его, счел за умного и живого юношу.

Автор описывает здесь подробно всю обстановку в доме дона Диего, перечисляя то, что в те времена заключал в себе дом богатого сельского дворянина; но переводчик этой истории решил пройти молчанием эти и тому подобные незначительные мелочи, так как они не отвечают главной цели истории, больше основывающей свою силу на правде, чем на холодных отступлениях.

Дон Кихота повели в зал; Санчо снял здесь с него вооружение: рыцарь остался в замшевом камзоле, в широких коротких фламандских панталонах, и то и другое было испачкано ржавчиной и загрязнено оружием. На шее у него был надет фламандский отложной воротник, некрахмальный и без кружев, на студенческий лад; ноги были обуты в полусапоги финикового цвета и навощенные башмаки. Он опоясал себя добрым своим мечом, висевшим у него на перевязи из кожи морского волка, так как существует мнение, будто Дон Кихот долгие годы страдал почками {Не материал, из которого была сделана перевязь (tahali), a манера ее носить считалась полезной для почек, так как эта перевязь носилась через правое плечо вместо пояса вокруг талии.}; и поверх всего накинул короткий плащ из хорошего серого сукна. Но еще раньше этого он пятью или шестью ведрами воды (так как относительно числа ведер существует некоторое разногласие) вымыл себе голову и лицо, хотя вода оставалась до самого конца цвета сыворотки благодаря обжорству Санчо и покупке им злосчастного творога, который так выбелил его господина. В только что описанном костюме Дон Кихот, с изящной осанкой и отважным видом, вышел в другой зал, где его ожидал студент, чтобы занять его, пока накрывают на стол, так как, по случаю приезда столь благородного гостя, сеньора донья Кристина хотела показать, что она и умеет и может хорошо принять тех, которые приезжают к ней в дом. В то время как Дон Кихот еще снимал с себя доспехи, дон Лоренсо (так звали сына дона Диего) воспользовался случаем, чтобы спросить отца:

- Кто же, собственно, сеньор, этот рыцарь, которого ваша милость привела к нам в дом? Его имя, фигура и то, что вы его назвали странствующим рыцарем, изумило нас - меня и мою мать.

- Не знаю, что и сказать тебе, сын,- ответил дон Диего. - Одно лишь могу сказать: я видел, как он совершал величайшие в мире безумства, и слышал от него такие умные и рассудительные речи, которые заглаживают и вычеркивают его поступки. Поговори ты с ним, пощупай пульс тому, что он знает, и, так как у тебя светлый ум, реши вопрос о его здравомыслии или безумии, что, на твой взгляд, подойдет ближе к истине, хотя, говоря по правде, я считаю его скорее сумасшедшим, чем в здравом уме.

После этого дон Лоренсо ушел занимать, как было сказано, Дон Кихота, и между другими разговорами, которые они вели, Дон Кихот сказал дону Лоренсо:

- Сеньор дон Диего де Миранда, отец вашей милости, говорил мне о выдающихся дарованиях и о тонком уме, которыми обладает ваша милость и в особенности о том, что вы большой поэт.

- Поэт - может быть, - ответил дон Лоренсо, - но большой - об этом и речи быть не может. Правда, что я несколько склонен к поэзии и к чтению хороших поэтов, но не в такой степени, чтобы я мог присвоить себе название большого поэта, как говорил мой отец.

- Скромность ваша мне нравится,- сказал Дон Кихот, - потому что нет поэта, который бы не был заносчив и не думал бы о себе, что он величайший в мире поэт.

- Нет правила без исключения,- ответил дон Лоренсо, - и, быть может, найдутся и такие, которые, будучи поэтами, не считают себя ими.

- Мало таких, - ответил Дон Кихот. - Но скажите мне, милость ваша, какими это стихами вы заняты теперь, которые, как мне говорил ваш отец, несколько затрудняют и тревожат вас? Если это какая-нибудь глосса {Glosa - род стихотворения, в данном случае стихотворные вариации на заданную тему.}, я сам кой-что понимаю в искусстве писать глосы и был бы рад послушать ваше произведение; а если вы пишите эти стихи для литературного состязания, постарайтесь, милость ваша, получить вторую премию, потому что первая дается всегда из благорасположения или ради знатного имени; вторая же дается только лишь по заслугам, так что третья делается второй, а вторая по этому счету окажется первой, подобно ученым степеням, которые даются в университетах; но тем не менее получивший первую премию - важное лицо.

"До сих пор, - подумал про себя дон Лоренсо, - я еще не могу вас считать сумасшедшим. Посмотрим, что будет дальше", - и он громко сказал:

- По-видимому, ваша милость посещала высшие школы. Какую вы изучали науку?

- Науку странствующего рыцарства, - ответил Дон Кихот, - она столь же хороша, как и наука поэзии, и даже на два дюйма получше ее.

- Не знаю, что это за наука, - ответил дон Лоренсо, - до сих пор до меня не доходило сведений о ней.

- Это наука, - ответил Дон Кихот,- включающая в себя все или большинство наук, существующих в мире, потому что тот, кто занимается ею, должен быть юристом и знать законы воздаятельного и распределительного права {Justicia distributiva и conmutativa - профессиональное выражение времен Сервантеса.}, чтобы за каждым признать то, что ему принадлежит и что подобает ему. Он должен быть и богословом, чтобы суметь, где это потребуется, дать ясный и убедительный отчет о том, что такое христианская вера, которую он исповедует. Он должен быть и врачом, и в особенности знатоком трав, чтобы в пустынях и безлюдных местностях находить травы, имеющие свойство исцелять раны, потому что странствующий рыцарь не может на каждом шагу разыскивать кого-нибудь, кто бы перевязал их ему. Он должен быть и астрологом, чтобы по звездам узнавать ночью, который час и в какой части света и в каком климате он находится. Он должен знать математику, потому что на каждом шагу у него явится надобность в ней. И, оставив в стороне, что он должен быть украшен всеми добродетелями - богословскими и кардинальными,- я скажу, спустившись к другим мелочам: он должен уметь плавать, как, говорят, плавала Рыба Николас, или Николао {Elpeje Nicolas или Pesce Cola - уроженец Катании, знаменитый пловец, живший в XV в. Он имел обыкновение большую часть жизни проводить в воде, переплывая из Сицилии на материк и обратно. Рассказывают, будто однажды, когда неаполитанский король дон Фадрике бросил золотую чашу в Харибду, Рыба Николас нырнул за чашей, а после того его никто уже больше не видел.}. Он должен уметь подковать лошадь и починить седло и сбрую. Возвращаясь к более возвышенным предметам: он должен хранить верность Богу и своей даме, должен быть целомудрен в помыслах, благоприличен в словах, великодушен в поступках, доблестен в подвигах, терпелив в трудах, сострадателен к нуждающимся, и, наконец, он должен быть поборником истины, даже если бы ему пришлось отдать жизнь для защиты ее. Из всех этих качеств, больших и малых, и образуется хороший странствующий рыцарь; итак, сеньор дон Лоренсо, милость ваша может видеть, презренная ли та наука, которую проходит изучающий и исповедующий ее рыцарь, и можно ли поставить ее на один уровень с наиболее значительными науками, преподаваемыми в гимназиях и школах.

- Если это так, - ответил дон Лоренсо, - я скажу, что наука эта стоит впереди всех других.

- Как "если это так"! - воскликнул Дон Кихот.

- Я хотел сказать, - ответил дон Лоренсо, - что сомневаюсь, были ли и есть ли и теперь странствующие рыцари, да еще украшенные столькими добродетелями?

- Много раз говорил я то, что скажу сейчас, - возразил Дон Кихот, - именно: большинство людей на свете держатся того мнения, что никогда и не было странствующих рыцарей; и, так как мне кажется, что, если небо путем чуда не откроет им ту истину, что были и теперь есть рыцари, - всякий, какой бы я ни приложил труд убеждать их в том, был бы бесполезен, что не раз доказал мне опыт. Итак, не желаю останавливаться теперь, чтобы извлечь вашу милость из заблуждения, которое вы разделяете со столь многими. Намерен я сделать одно лишь: просить небо, чтобы оно вывело вас из вашего заблуждения и дало бы вам уразуметь, как полезны и необходимы свету были странствующие рыцари в прошлые века и как полезны были бы они ему и в настоящее время, если б еще были в обычае. Но за грехи людей торжествуют теперь леность, праздность, невоздержность и роскошь.

"Вот наш гость и проговорился,- подумал тогда про себя дон Лоренсо,- но тем не менее он благородный сумасшедший, и я был бы презренный глупец, если б думал иначе".

Тут разговор их был прерван, потому что их позвали обедать. Дон Диего спросил сына, какое он вынес впечатление относительно состояния ума их гостя, на что сын ответил ему:

- Все врачи и знатоки, сколько бы их ни было на свете, не извлекут его из тумана его безумия. Он безумец сложный {Entreverado loco - букв. "перемешанный".}, полный светлых промежутков.

Сели за стол, и обед оказался таким, какой, по словам дона Диего, он имел обыкновение подавать своим гостям, - опрятный, обильный и вкусный. Но то, что более всего понравилось Дон Кихоту, была изумительная тишина, царившая во всем доме, который казался настоящим картезианским монастырем. Когда убрали со стола, прочли молитву и подали воду для рук, Дон Кихот настоятельно просил дона Лоренсо прочесть стихи, написанные им на литературное состязание. На это тот ответил ему:

- Чтобы вы не сочли меня за одного из тех поэтов, которые, когда их просят прочесть стихи, отказываются, а когда их не просят, они выливают их, как из ведра, я прочту вам мою глоссу, за которую не надеюсь получить какой-либо премии, и написал ее, только чтобы изощрить свой ум.

- Один мой приятель, и неглупый,- сказал Дон Кихот, - держался мнения, что никому не следует утруждать себя сочинением стихов на заданную тему, по той причине, говорил он, что никогда глосса не может вполне отвечать тексту; часто, или даже почти всегда она далеко отстает от намерения и цели, заключавшихся в заданном тексте, и к тому же правила глоссы чрезмерно строги, не дозволяют ни вопросов, ни он сказал, ни я скажу, ни употребления отглагольных существительных, ни изменения смысла с другими еще ограничениями и стеснениями, которыми связаны пишущие гло-сы, как это должно быть известно вашей милости.

- Поистине, сеньор Дон Кихот,- сказал дон Лоренсо, - я желал бы поймать вашу милость на плохой латыни, и не могу, потому что вы выскальзываете у меня из рук, как угорь.

- Не понимаю, - ответил Дон Кихот, - что ваша милость говорит или имеет в виду сказать относительно моего выскальзывания.

- Выясню впоследствии, - сказал дон Лоренсо, - теперь же пусть ваша милость слушает внимательно стихи и заданную тему, которая такова:

Коль былое б вновь настало,

Я б иного не желал;

Иль грядущее б узнал,

Сняв с него я покрывало.

ГЛОССА

Ведь на свете все минует -

Миновал и счастья сон;

И судьба уж не дарует

Радость мне былых времен,-

А о ней душа тоскует.

Долгий ряд ненастных лет

Не видал я счастья свет:

В мгле мне солнце не сияло.

А как сердце бы взыграло,

Коль былое б вновь настало!

Не ищу богатств, услады,

Лавров, пальм я иль венков;

Лишь былой судьбы отрады

Жажду я - ее даров;

Рушить к ним хочу преграды,

Чтоб затихла боль страданья

И не жгло б воспоминанье,

Чтоб окончилось ненастье,

Дней былых вернулось счастье,-

Я иного б не желал!

Но нельзя вернуть былого,

Нет на свете силы той:

Что прошло - вовеки снова

Не воскреснет; ждать иного -

Было б тщетною мечтой.

Дни бегут и исчезают;

И назад не возвращает

Их поток времен,

Коль взял

Он былое и умчал,

Хоть грядущее б я знал!

Жить в тревогах и сомненье

На огне весь век гореть -

Непосильное мученье;

Лучше б сразу умереть:

Смерть несет от мук спасенье.

Но что ждет, увито мглой,

За доской нас гробовой?

Вот та мысль, что устрашала

И с грядущего мешала

Часто снять нам покрывало.

Когда дон Лоренсо кончил читать свою глоссу, Дон Кихот встал и, взяв его за правую руку, громким голосом, похожим на крик, сказал:

- Клянусь небом в самой его выси, вы, благородный юноша, лучший поэт на земном шаре и заслуживаете быть украшенным лаврами ни от Кипра, ни от Гаэты, - как сказал один поэт {Здесь какой-то намек, который не удалось выяснить; по-видимому, речь идет о нескольких бессмысленных строчках плохого поэта.}, которому да простит Господь, - а от академий Афин, если б они еще существовали, и отныне существующих в Париже, Болонье и Саламанке. Дай-то небо, чтобы судей, которые не назначат вам первую премию, своими стрелами пронзил Феб и музы никогда не переступали порога их дома. Прочтите мне, сеньор, если будете столь добры, еще некоторые из более значительных ваших стихотворений, - мне хотелось бы со всех сторон пощупать пульс удивительного вашего таланта.

Нужно ли сказать, что дон Лоренсо был очень доволен, слушая похвалы Дон Кихота, хотя и считал его за сумасшедшего? О могущество лести! Как далеко ты простираешься, как обширны пределы твоего приятного ведомства! Истину эту подтвердил и дон Лоренсо, так как он снизошел к просьбе и желанию Дон Кихота и прочел ему следующий сонет на легенду или сказание о Пираме и Тисбе:

СОНЕТ

Пробила Тисба щель в докучливой стене,

И мнит Пирам: пред ним блеск райского виденья;

Хоть щель узка, мала, но счастлив он вполне.

Из Кипра бог любви им шлет благословенье.

Не может в щель пройти звук голоса, - одне

Прошли там души их, священное веленье

Любви исполнив тем; и властно в тишине

Пылает страсти их могучее влеченье.

Но тщетны все мечты. Их повесть, вот она:

Отвага Тисбы их обоих погубила,-

В один и тот же миг несчастных смерть сразила.

Убил один их меч, и участь их одна:

Обоих прах один лишь камень накрывает,

Одно предание обоих воскрешает.

- Благословен Бог, - сказал Дон Кихот, прослушав сонет дона Лоренсо, - что среди бесчисленного множества зачахших поэтов я увидел такого превосходного {Непереводимая на русский язык игра слов: consumido - consumado.}, как вы, ваша милость сеньор мой, что доказывается художественным строением вашего сонета.

Четыре дня пробыл Дон Кихот в доме дона Диего, принятый как нельзя лучше, а по истечении этого времени он просил позволения уехать, выразив дону Диего крайнюю признательность за все его милости и радушное угощение, которые он видел в его доме. Но так как странствующему рыцарю не приличествует проводить долгие часы в лени и роскоши, он желает вернуться к исполнению своего призвания, отыскивая приключения, которыми, как до него дошли сведения, здешняя местность изобилует; на что он и намерен употребить время, пока не настанет день турниров в Сарагосе, куда лежит прямой его путь. А до этого еще он должен спуститься в пещеру Монтесинос, о которой столько и такие удивительные вещи рассказывают в этих окрестностях, а также он желал бы увидеть и исследовать место зарождения, настоящих источников семи озер, называемых обыкновенно озерами Руидера. Дон Диего и его сын похвалили рыцаря за столь достойные его намерения и просили взять из дома их и имущества все, что ему понравится, так как они готовы служить ему, чем только могут, к чему их обязывают как и его личные высокие качества, так и столь благородная его профессия. Настал наконец день отъезда рыцаря, столь же радостный для Дон Кихота, как печальный и горестный для Санчо Пансы, который чувствовал себя как нельзя лучше среди изобилия дома дона Диего и не желал возвращения к голоду, обычному в лесах и пустынных местностях, и к скудости своих плохо снабженных дорожных сумок. Тем не менее он набил и наполнил их всем, что ему казалось нужным. Прощаясь, Дон Кихот сказал дону Лоренсо:

- Не знаю, говорил ли я вашей милости, а если говорил, повторю еще раз. В случае бы вы желали сократить путь и затруднения к достижению недосягаемой вершины храма славы, вам необходимо сделать лишь одно: оставить в стороне узкую тропинку поэзии и перейти на самую узкую из всех тропинок, - на тропинку странствующего рыцарства, однако достаточную, чтобы в мгновенье ока сделаться императором.

Этими словами Дон Кихот дал твердый ответ на вопрос о своем безумии, и в особенности когда он еще добавил следующее:

- Богу известно, как охотно я бы взял с собой дона Лоренсо, чтобы научить его щадить покорившихся, укрощать и попирать ногами надменных,- добродетели свойственные профессии, к которой я принадлежу; но так как юный возраст его не предъявляет такого требования и похвальные его занятия не допустят этого, то я довольствуюсь тем, что предупреждаю вашу милость: в качестве поэта вы могли бы сделаться знаменитым, если будете руководствоваться больше чужим мнением, чем собственным, потому что нет такого отца или матери, которым их дети казались бы уродливыми, и это обольщение бывает еще сильнее относительно детей нашего ума.

Снова отец и сын удивились запутанным речам Дон Кихота, то умным, то безрассудным, а также настойчивости и упорству, которые им всецело владели, лишь только дело касалось поисков его злополучных приключений, бывших концом и целью всех его желании. Обменявшись еще раз предложеньями услуг и любезностями и заручившись разрешением хозяйки замка, Дон Кихот и Санчо отбыли на Росинанте и Сером.