Часть вторая. Глава LXII. где речь о приключении с очарованной головой и о других ребячествах, о которых нельзя не рассказать

Хозяин Дон Кихота по имени дон Антонио Морено, богатый и рассудительный кабальеро, любил всякие приличные и тонкие развлечения. Лишь только он увидел Дон Кихота в доме у себя, он стал придумывать, каким бы образом заставить его выказать свои нелепости без ущерба для него, так как не шутка то, что причиняет боль, и ничего не стоят те развлечения, которые наносят вред третьему лицу. Первое, что он сделал, было распорядиться, чтобы сняли с Дон Кихота его доспехи, и затем он вывел его в узком, верблюжьего цвета камзоле его (который мы уже не раз описывали и изображали) на балкон, выходивший на одну из главных городских улиц, на виду у всего народа и мальчишек, глазевших на него, как на обезьяну {Обезьяны, посаженные на цепь на балконах, были в те времена, как говорят, обычным зрелищем.}. Снова перед ним стали гарцевать всадники в роскошных одеждах, точно они облеклись в них только ради него одного, а не ради увеселений этого праздничного дня, и Санчо был донельзя рад, потому что ему казалось, что он, неожиданно и не зная как нашел другую свадьбу Камачо, другой дом, как дом дона Диего де Миранда, другой замок, как замок герцога. В тот день у дона Антонио обедали некоторые из его друзей, и все они выказывали почтение Дон Кихоту и обращались с ним, как со странствующим рыцарем, вследствие чего он, полный гордости и тщеславия, не мог прийти в себя от удовольствия. Что касается Санчо, его остроты были так многочисленны, что вся домашняя прислуга и все, кто слушал его, были точно прикованы к его устам. Сидя за столом, дон Антонио сказал Санчо:

- У нас здесь, добрый Санчо, имеются сведения, будто вы такой любитель бланманже и фрикаделек {Manjar bianco - еда, состоявшая из толченого мяса цыплят, риса, миндаля, сахара, все это приправленное молоком; и теперь еще это блюдо в употреблении в Испании и Португалии. Фрикадельки делались тоже, как и теперь, из рубленого мяса, в виде катышков или орехов. Во II главе "Дон Кихота" Авельянеды рассказывается о Санчо, будто он прячет в карман несколько фрикаделек, четыре куска бланманже, которые не доел, и жаркое.}, что если вы их не доедите, то прячете за пазуху для другого дня.

- Нет, сеньор, это неправда, - ответил Санчо, - потому что я более чистоплотен, чем обжорлив, и сеньор мой Дон Кихот, здесь присутствующий, хорошо знает, что с пригоршней желудей или орехов мы с ним вдвоем обходились неделю. Правда, если когда-нибудь случается, что мне дают телку, я бегу с веревкой; я хочу сказать, что я ем то, что мне дают, и беру время как оно есть; и кто бы ни сказал, что я страшный обжора и нечистоплотен, пусть услышит от меня, что он промахнулся; и я сказал бы это иным образом, если б не мое уважение к почтенным бородам, которые я вижу здесь, за столом.

- Нет сомнения, - сказал Дон Кихот, - что воздержанность и чистоплотность, с которою Санчо ест, могут быть записаны и выгравированы на бронзовых дощечках, чтобы о них осталась вечная память в грядущих веках. Правда, когда он голоден, он кажется несколько обжорой, так как ест быстро и жует сразу обеими челюстями. Но чистоту он всегда соблюдает донельзя точно, и, в то время как он был губернатором, он научился есть так жеманно, что ел виноград и даже гранатовые зерна вилкой.

- Как! - воскликнул дон Антонио. - Санчо был губернатором?

- Да, - ответил Санчо, - губернатором острова, называемого Баратариа. Десять дней губернаторствовал я там как нельзя лучше, и за это время лишился спокойствия и научился относиться с пренебрежением ко всем губернаторствам в мире. Я сбежал оттуда, упал в пещеру, где считал себя погибшим, и выбрался из нее живым только благодаря чуду.

Дон Кихот подробно рассказал весь эпизод губернаторства Санчо, чем доставил немалое удовольствие слушателям. Когда со стола сняли скатерть, дон Антонио взял за руку Дон Кихота и пошел с ним вместе в отдельную комнату, где не было другого убранства, кроме лишь стола, как казалось, из яшмы, поддерживаемого ножкой, тоже из яшмы, а на столе была поставлена голова, по-видимому, из бронзы, наподобие поясных бюстов римских императоров. Дон Антонио прошелся с Дон Кихотом по всей комнате, обошел также несколько раз кругом стола, после чего сказал:

- Теперь, сеньор Дон Кихот, когда я убедился, что нас никто не видит и не слышит, и дверь заперта, я хочу сообщить вам одно из самых удивительных приключений, или, вернее говоря, новинок, которые только можно вообразить себе, с условием, что то, что я скажу вашей милости, вы должны хранить в наиболее сокровенных глубинах тайны.

- Клянусь в том, - ответил Дон Кихот, - и даже для большей безопасности опущу туда каменную плиту; потому что я желал бы, чтобы вы знали, ваша милость сеньор дон Антонио (так как имя того последнего было уже известно рыцарю), что говорите с человеком, который хотя и имеет уши, чтобы слышать, не имеет языка, чтобы болтать. Итак, ваша милость, можете спокойно излить то, что у вас на сердце, в мое сердце и быть уверенным, что вы укрыли все это в пучинах молчания.

- Полагаясь на ваше обещание, - ответил дон Антонио, - я приведу в изумление милость вашу тем, что вы увидите и услышите, и доставлю также некоторое облегчение и себе от той тяжести, которую я испытываю, не имея никого, кому я бы мог сообщить мои тайны, а они не такого рода, чтобы можно было поверять их всем.

Дон Кихот недоумевал и ждал, к чему приведут эти предупреждения. Тогда дон Антонио, взяв его за руку, провел ею по бронзовой голове, по всему столу и по ножке из яшмы, поддерживавшей стол, и затем сказал:

- Эта голова, сеньор Дон Кихот, была сделана и изобретена одним из величайших волшебников и кудесников, когда-либо бывших на свете, - я думаю, он был поляк по происхождению и ученик знаменитого Ескотильо {Этот Escotillo (маленький шотландец) был уроженец Пармы, живший в Фландрии в 1579-1584 г. Его считали астрологом, волшебником и кудесником.}, про которого рассказывают столько чудес. Поляк тот был здесь, у меня в доме, и за тысячу червонцев, которые я ему дал, соорудил эту голову, обладающую свойством и способностью отвечать на все вопросы, предлагаемые ей на ухо. Он нарисовал местоположение, начертил знаки, изучил созвездия, отметил точки и наконец довел голову до совершенства, как мы это увидим завтра, потому что по пятницам она молчит, и, так как сегодня пятница, нам приидется ждать до завтра. За это время ваша милость может решить, о чем вы пожелаете спросить голову, так как я по опыту знаю, что она говорит правду, что бы ни отвечала.

Дон Кихот был изумлен свойством и способностью головы, но не очень был склонен поверить дону Антонио; впрочем, так как до произведения опыта осталось столь мало времени, он не захотел ничего сказать, а только поблагодарил дона Антонио за то, что он доверил ему столь великую тайну. Они вышли из комнаты, дверь которой дон Антонио запер на ключ, и вернулись в залу, где находились остальные кабальеросы. За это время Санчо рассказал им многие из приключений и происшествий, случившихся с его господином.

В тот же вечер повели Дон Кихота гулять не в вооружении, а в домашним костюме и в длинной епанче {Balandrán - длинная, широкая верхняя одежда, которую обыкновенно носили священники.} из красно-бурого сукна, от которой в это время года вспотел бы сам лед. Слугам было дано приказание занимать Санчо так, чтобы не выпустить его из дому. Дон Кихот ехал верхом не на Росинанте, а на высоком муле со спокойным ходом, украшенном богатой сбруей. На рыцаре была надета епанча, а к спине, так что он этого не заметил, прикрепили пергамент, на котором большими буквами было написано: "Это Дон Кихот Ламанчский". Едва началась прогулка, как записка привлекла взоры всех прохожих и проезжих, и, слыша, как они читали: "Это Дон Кихот Ламанчский", рыцарь удивлялся, видя, что все, кто только ни смотрит на него, знают его и называют его по имени; и, обернувшись к дону Антонио, ехавшему рядом с ним, он сказал:

- Велико преимущество, которое странствующее рыцарство заключает в себе, так как оно дает известность и славу на всем земном пространстве тому, кто его исповедует. А не верите, то посмотрите, милость ваша сеньор дон Антонио, даже мальчишки этого города, никогда меня не видевшие, знают меня.

- Так оно и есть, сеньор Дон Кихот, - ответил дон Антонио, - ведь, подобно тому как огонь нельзя спрятать и скрыть, так и добродетель не может остаться в неизвестности, а доблесть, проявляемая в военной профессии, превосходит сиянием и блеском все остальные.

Случилось так, что, в то время как Дон Кихот ехал под гул вышеупомянутых приветственных восклицаний, один кастильянец, прочитавший надпись на спине рыцаря, возвысил голос, говоря:

- Черт побрал бы тебя, Дон Кихот Ламанчский! Как? Ты добрался даже и сюда и не умер от бесчисленных палочных ударов, которые ты несешь на твоих плечах? Ты сумасшедший, и если бы был сумасшедшим один, ты и сидел взаперти со своим безумием, не так-то еще было бы плохо; но ты имеешь свойство обращать в шутов, безумных и глупцов всех тех, кто водится и знается с тобой. А кто не верит, пусть только взглянет на этих сеньоров, сопровождающих тебя! Вернись к себе домой, полоумный, присматривай за своим хозяйством, за женой и детьми и брось все эти дурачества, которые пожирают твой мозг и сушат твой ум.

- Брат, - сказал дон Антонио, - ступайте своей дорогой и не давайте советов тем, которые их у вас не просят. Сеньор Дон Кихот Ламанчский в полном рассудке, и мы, сопровождающие его, тоже не безумные. Добродетель нужно чтить, где бы она ни встретилась. Ступайте себе в недобрый для вас час и не суйтесь туда, где вас не спрашивают.

- Ей-богу, вы правы, милость ваша, - сказал кастильянец, - так как давать доброму этому человеку советы - все равно, что ударять голой рукой об острие; но тем не менее я чувствую великую жалость, что ясный ум, проявляемый, как говорят, во всех остальных вещах этим сумасшедшим, истекает целиком через канал его странствующего рыцарства; и пусть та неудача, которую мне пожелала ваша милость, обрушится на меня и на всех моих потомков, если с этого дня и впредь - хотя бы я прожил дольше, чем Мафусаил, - я дам советы кому бы то ни было, хотя бы их и просили у меня.

Советчик удалился, прогулка продолжалась, но так велико было скопище мальчишек и народа, читавших надпись, что дону Антонио пришлось снять ее под видом, что он снимает что-то другое.

Настала ночь, все вернулись домой, и здесь открылся бал с дамами, потому что жена дона Антонио, очень знатная и веселая, красивая и умная сеньора, пригласила своих приятельниц прийти к ней почтить их гостя и позабавиться никогда не виданными его причудами. Многие пришли, ужин был роскошный, и бал начался около десяти часов вечера. В числе дам были две, несколько шаловливого и насмешливого нрава, и хотя вполне порядочные, но довольно свободного обращения, когда дело шло о шутках, которые забавляли бы, не причиняя никому неприятности. Эти две дамы так неустанно и ревностно приглашали танцевать Дон Кихота, что измололи ему не только тело, но и душу. Стоило посмотреть на фигуру Дон Кихота, длинного, тощего, худого, желтого, в узкой, стесняющей его одежде, неумелого и, главное, неповоротливого. Барышни как бы украдкой ухаживали за ним, и он тоже как бы втихомолку пренебрегал ими; но, видя себя очень сильно осаждаемым их любезностями, он сказал:

- Eugite, partes adversae! {Сгиньте, враждебные силы (лат.) - формула заклинания бесов из католического молитвенника.} Оставьте меня в покое, своенравные мысли! Отойдите, сеньоры, укротите свои желания, потому что королева моих желаний, несравненная Дульсинея, не дозволяет ничьим иным желаниям, кроме ее, поработить и подчинить меня себе.

И говоря это, он сел посреди залы на пол, разбитый и измученный столь великим упражнением в танцах. Дон Антонио приказал взять его на руки и отнести в постель, и первый, кто подошел к нему, был Санчо, который сказал ему:

- В недобрый час танцевали вы, сеньор господин наш. Не думаете ли вы, что все храбрые люди - танцовщики и все странствующие рыцари - канатные плясуны. Говорю вам, что, если вы это думаете, вы ошибаетесь; иной человек отважится скорей убить великана, чем сделать прыжок в воздух. Если бы еще дело шло о пляске с топаньем, я бы мог заменить вас, потому что я пляшу, как кречет, но уж танцевать, - тут я шагу не сделаю.

Этой речью и тому подобными словами Санчо рассмешил бывших на балу; и он уложил своего господина в постель, прикрыв его, чтобы тот, вспотев, избавился от своей танцевальной простуды.

На следующий день дон Антонио решил сделать опыт с очарованной головой и заперся в комнате, где находилась голова, с Дон Кихотом, Санчо, двумя своими друзьями и двумя сеньорами, так сильно измучившими танцами Дон Кихота и которые эту ночь оставались с женою дона Антонио.

Он рассказал им о свойствах, которыми обладала голова, просил хранить тайну и сообщил, что сегодня впервые он испытывает очарованную голову. Никому, кроме двух друзей Антонио, не была известна суть этого очарования, и если б дон Антонио перед тем не открыл ее этим своим друзьям, они были бы так же удивлены, как и остальные, потому что не удивиться было невозможно, до такой степени искусно и хитро была она придумана.

Первый, который приблизился к уху головы, был сам дон Антонио, и он сказал пониженным голосом, но не настолько, чтобы нельзя было услышать его:

- Открой мне, голова, силой свойств, которые скрыты в тебе, какие у меня мысли теперь?

И голова, не шевеля губами, ясным и звучным голосом ответила, так что все ее услышали:

- Я не сужу о мыслях.

Услыхав это, все были изумлены, тем более что ни в комнате и нигде около стола не было ни одного человеческого существа, которое могло бы ответить.

- Сколько нас здесь? - спросил снова дон Антонио, и ему ответили тем же голосом и не спеша:

- Ты и твоя жена, двое твоих друзей, две приятельницы твоей жены, знаменитый рыцарь по имени Дон Кихот Ламанчский и его оруженосец, которого зовут Санчо Панса.

Тут изумление началось снова, и у всех от изумления и испуга волосы встали дыбом. Отойдя от головы, дон Антонио сказал:

- Этого с меня довольно, чтобы я убедился, что не был обманут тем, который продал тебя мне, голова мудрая, голова говорящая, голова отвечающая и удивительная голова. Пусть пойдет кто-нибудь другой и спрашивает, что захочет.

А так как женщины обыкновенно торопливы и любопытны, первая, которая подошла к голове, была одна из двух приятельниц жены дона Антонио, и она спросила у нее следующее:

- Скажи мне, голова, что мне делать, чтобы быть очень красивой?

И ей ответили:

- Будь очень целомудренна.

- Я больше ничего не спрашиваю,- заявила вопрошавшая.

Тотчас же подошла ее подруга и сказала:

- Я бы хотела знать, голова, любит ли меня мой муж или нет?

И ей ответили:

- Всмотрись в поступки его по отношению к тебе, и ты это узнаешь.

Замужняя отошла, говоря:

- Этот ответ не нуждался в вопросе, потому что, действительно, поступками доказывается любовь того, кто совершает их.

Затем подошел к столу один из друзей Антонио и спросил голову:

- Кто я такой?

И ему было отвечено:

- Ты это знаешь.

- Я не это спрашиваю у тебя, - сказал кабальеро, - а скажи мне, знаешь ли ты меня?

- Да, я знаю тебя, - был ответ, - ты дон Педро Норис.

- Больше я ничего не хочу спрашивать, так как и этого достаточно, чтобы понять, о голова, что ты все знаешь.

Когда он отошел, к столу приблизился второй друг Антонио и спросил:

- Скажи мне, голова, какие желания у моего сына, наследника майората?

- Я уже говорил, - ответили ему,- что я не сужу о желаниях; но тем не менее могу тебе сказать, что желание твоего сына - похоронить тебя.

- Это, - заявил кабальеро, - то, что я вижу глазами и осязаю пальцами {Испанская поговорка.}, и больше мне не о чем спрашивать.

К столу подошла жена дона Антонио и сказала:

- Я не знаю, голова, что спросить у тебя; мне хотелось бы только знать, долгие ли годы еще буду я наслаждаться жизнью с моим мужем?

И ей ответили:

- Да, еще долгие годы, потому что его здоровье и воздержанность обещают ему много лет жизни, которую люди обыкновенно сокращают своею невоздержанностью.

После того подошел Дон Кихот и спросил:

- Скажи мне ты, который отвечаешь, было ли действительностью или сном то, что я рассказал о случившемся со мной в пещере Монтесинос? Будет ли доведено до конца бичевание Санчо, моего оруженосца? Совершится ли снятие чар с Дульсинеи?

- Что касается пещеры, - послышался ответ, - об этом многое можно было бы сказать; тут всего вдоволь. Бичевание Санчо будет подвигаться не спеша вперед. Снятие чар с Дульсинеи достигнет должного выполнения.

- Большего я не хочу знать, - сказал Дон Кихот, - лишь бы я увидел, что с Дульсинеи сняты чары, я счел бы, что всякое счастье, которое я только мог бы пожелать себе, сразу посетило меня.

Последним вопрошавшим был Санчо, и вот что он спросил:

- Не получу ли я, голова, быть может, другое губернаторство? Выберусь ли я из тяжелого положения оруженосца? Доведется ли мне увидеть мою жену и моих детей?

На это ему ответили:

- Ты будешь губернаторствовать в своем доме, и, если вернешься в него, увидишься со своей женой и детьми, и, перестав служить, перестанешь быть оруженосцем.

- Прекрасно, ей-богу! - воскликнул Санчо Панса. - Все это я мог бы сказать себе и сам; и пророк Перогрульо {Перогрульо - очень проницательный астуриец, который пророчествовал только о том, что ему было хорошо известно и что уже случилось, так что "пророчество" или "истина" Перогрульо - стало означать все общеизвестное и не подлежащее сомнению.} не мог бы сказать больше того!

- Животное! - сказал Дон Кихот. - Что же ты хотел, чтобы тебе ответили? Не достаточно ли и того, что ответы, данные этой головой, соответствуют тому, что у нее спрашивают?

- Достаточно, - ответил Санчо,- но я желал бы, чтобы она говорила яснее и сказала больше.

Этим кончились вопросы и ответы, но не изумление, охватившее всех, исключая лишь двух друзей дона Антонио, которые знали, в чем дело. А в чем оно было, Сид-Амет-бен-Енхели пожелал тотчас же выяснить, чтобы не держать в недоумении весь свет, вызвав предположение, будто в голове заключалось какое-нибудь волшебство или необычайная тайна. Итак, он говорит, что Антонио Морено в подражание другой голове, которую он видел в Мадриде, изобретенной одним гравировальщиком на меди, сделал эту голову у себя в доме, чтобы забавляться и приводить в недоумение людей, не знавших, в чем дело. Устройство ее было следующее: доска на столе была деревянная, разрисованная и лакированная под яшму, и точно так же была сделана ножка и четыре орлиных лапы, выступавшие из нее, чтобы придать ей больше устойчивости. Голова, походившая на бюст и фигуру римского императора, была бронзирована, а внутри вся пустая, так же как и верхняя доска стола, в который она так плотно была вставлена, что не было и признака соединения. Ножка стола точно так же была пустая, соответствуя и подходя к груди и горлу головы, и все это было так устроено, что сообщалось с другой комнатой, находившейся под той, где была голова. Через всю эту пустоту - ножки, стола, груди и горла бюста - проходила жестяная труба, так плотно вделанная, что никто не мог ее видеть. В нижней комнате, приходившейся под верхней, находился тот, кто должен был отвечать, приложив рот к жестяной трубе, так что голос шел, как по рупору, сверху вниз и снизу вверх, и слова раздавались ясно и отчетливо; и, таким образом, было невозможно узнать обман. Племянник дона Антонио, умный и находчивый студент, давал ответы, и, так как дядя заранее сообщил ему, кто в тот день придет с ним в комнату, ему легко было с быстротой и точностью ответить на первый вопрос. На остальные же он отвечал наугад и, как умный человек, умно. И Сид Амет говорит, кроме того, что эта изумительная машина просуществовала около десяти или двенадцати дней; но так как по городу разнеслась молва, что дон Антонио держит в доме у себя очарованную голову, которая отвечает всем, предлагающим ей вопросы, то из опасения, чтобы это не дошло до слуха неусыпной стражи нашей веры, он объяснил, в чем дело, инквизиторам, которые приказали ему уничтожить голову и больше не заниматься этой затеей, чтобы не смущать невежественную толпу. Но во мнении Дон Кихота и Санчо голова осталась волшебной и дающей ответы, больше к удовлетворению Дон Кихота, чем Санчо. Кабальеросы из Барселоны, чтобы сделать приятное дону Антонио, развлечь Дон Кихота и дать ему удобный случай выказать свои причуды, решили устроить, карусель или скачку, с кольцами, но предположение это не осуществилось по причине, о которой будет сказано дальше.

Дон Кихот пожелал пройтись по городу запросто и пешком, опасаясь, что, если он поедет верхом, его будут преследовать мальчишки; итак, он и Санчо с двумя другими слугами, которых дал ему дон Антонио, вышли прогуляться. Случилось, что, проходя по улице, Дон Кихот, подняв глаза, увидел выставленную на одной двери крупными буквами надпись: "Здесь печатаются книги". Это очень обрадовало его, так как до тех пор он никогда не видел типографии, и ему хотелось посмотреть, как там все устроено. Он вошел со всей своей свитой и увидал, как вынимают листы из машины в одном месте, выправляют в другом, набирают здесь, читают корректуру там, - словом, как производится вся процедура, которую можно видеть в больших типографиях. Дон Кихот вошел в одно типографское отделение и спросил рабочих, что они тут делают; те объяснили ему, он удивился и пошел дальше. Между прочим, он подошел к одному рабочему и спросил, что он делает. Рабочий ответил:

- Сеньор, этот вот кабальеро, - и он указал на человека с очень представительной наружностью и довольно важным видом, - перевел на наш кастильский язык итальянскую книгу, и я набираю ее для печати.

- Как озаглавлена эта книга?- спросил Дон Кихот.

На это автор ответил:

- Сеньор, по итальянски книга эта озаглавлена "Le bagatelle".

- А что означает Le bagatelle на кастильском языке? - спросил Дон Кихот.

- Le bagatelle, - ответил автор, - все равно, как если бы мы по-кастильски сказали Losjuguetes {Пустяки, безделицы.}, и, хотя эта книга по заглавию очень скромная, она содержит и заключает в себе вещи весьма хорошие и существенные.

- Я, - сказал Дон Кихот, - немного знаю по-итальянски и могу похвалиться тем, что пою некоторые стансы Ариосто. Скажите мне, милость ваша сеньор мой (спрашиваю я это не потому, что желал бы подвергнуть испытанию познания ваши, а только из любопытства и не более того), встречали ли вы когда-нибудь в вашей книге слово pignata.

- Да, часто, - ответил автор.

- А как вы, милость ваша, переводите это слово на кастильский язык? - спросил Дон Кихот.

- Как же перевести его иначе, - ответил автор, - если не словом olla {Горшок.}.

- Клянусь моим телом, - воскликнул Дон Кихот, - ваша милость далеко ушла в знании итальянского языка. Я готов поставить немалый заклад, что, где итальянец говоритриасе, ваша милость переводит на кастильский язык нравится, а где он скажет рии, вы говорите больше, и его su переводите словом вверх, a guu - вниз.

- Да, конечно, - сказал автор,- потому что все это соответствующие выражения.

- Я готов поклясться, - заявил Дон Кихот, - что вы, милость ваша, неизвестны свету, который всегда противится увенчанию избранных умов и трудов, достойных похвал. Сколько способностей погибает здесь! Сколькими талантами пренебрегают! Сколько добродетелей не ценят ни во что! Но тем не менее мне кажется, что переводить с одного языка на другой - если только не с греческого и латинского, этих королей всех языков, - похоже на то, как если кто смотрит на фламандские ковры с изнанки, где хотя и видны фигуры, но они полны нитками, затемняющими их, и нет той гладкости и свежести, как с лица. Переводы с легких языков не могут служить доказательствами ни ума, ни красноречия, как не выказывает ни того, ни другого тот, кто переводит или переписывает одну бумагу с другой. Но я этим не хочу утверждать, что труд переводчика не заслуживает похвалы, потому что человек мог бы заниматься другими, худшими вещами, приносящими ему еще менее пользы. Я исключаю отсюда двух знаменитых переводчиков: одного, - доктора Кристобала де Фигероа с его "Pastor Fido" {"Pastor Fido" - произведение итальянского поэта Гуарини, "Аминта" - Тассо.} и другого - дона Хуана де Хауреги с его "Aminta", где оба они таким удачным образом заставляют сомневаться, перевод ли это или оригинал. Но скажите мне, милость ваша, печатаете вы эту книгу на свой счет или вы уже продали право издания какому-нибудь книгопродавцу?

- Я печатаю ее на свой счет, - ответил автор, - и надеюсь выручить по крайней мере тысячу червонцев от первого издания, которое выйдет в двух тысячах экземпляров и будет в мгновение ока распродано по шесть реалов за книгу.

- Ваш расчет совершенно правильный, - ответил Дон Кихот, - но вполне ясно, что вы не знаете всех уловок и хитростей издателей и их соглашений друг с другом. Даю вам слово, что, когда вы увидите себя обремененным двумя тысячами экземпляров книги, у вас так заноет все тело, что вы ужаснетесь, и в особенности если книга ваша несколько вне обычной колеи и нимало не пикантная.

- Так что же, - сказал автор, - не желаете ли вы, милость ваша, чтоб я отдал ее книгопродавцу, который заплатит мне за право издания три мараведиса и еще подумает, что оказывает мне милость, давая эти деньги? Я печатаю мои книги не для того, чтобы приобрести славу, так как я уже известен свету своими произведениями. Желаю я прибыли, потому что без нее слава не стоит и полгроша.

- Дай бог вашей милости удачи в полной мере, - сказал Дон Кихот и пошел дальше, в другое отделение. Тут он увидел, что читают корректуру одного из листов книги, озаглавленной "Свет души" {"Luz del alma Cristiana и т. д." - сочинение монаха Фелипе де Менесеса, напечатанное впервые в 1556 г.}, и, взглянув на нее, он сказал:

- Вот такие-то книги, хотя их и немало в том же роде, должны бы печататься, потому что грешников, которые нуждаются в них, очень много и требуется беспредельное количество света для стольких, находящихся во тьме.

Он прошел дальше и увидел, что и тут также читают корректуру другой книги, и на его вопрос, как она озаглавлена, ему ответили:

- Вторая часть "Остроумно-изобретательного идальго Дон Кихота Ламанчского", сочинение такого-то, родом из Тордесильяса.

- Я уже слышал об этой книге, - сказал Дон Кихот, - и, говоря по правде и по совести, думал, что ее уже сожгли и обратили в пепел за ее нелепость; но день святого Мартина {Намек на испанскую пословицу: "A cada puerca viena su San Martino", взявшую свое начало из обычая убивать свиней в День св. Мартина для копчения ветчины.} наступит и для нее, как и для всякой свиньи. Потому что вымышленные истории настолько хороши и увлекательны, насколько они соприкасаются с правдой или подобием ее; а истинные истории тем лучше, чем они ближе к истине. С этими словами и признаками некоторой досады он вышел из типографии. В тот же самый день дон Антонио решил показать ему галеры, находившиеся в гавани, чему Санчо очень обрадовался, так как никогда в жизни не видал их. Дон Антонио послал сказать куатральбо {Cuatralbo - начальник эскадры в четыре галеры.}, что после обеда приведет своего гостя, знаменитого Дон Кихота Ламанчского, о котором уже знали и куатральбо, и все жители города. О том, что произошло с ним на галерах, будет рассказано в следующей главе.