Часть вторая. Глава LXV. в которой даются сведения о том, кто был Рыцарь Белой Луны, а также об освобождении из плена дона Григорий и о других происшествиях

Дон Антонио Морено поехал вслед за Рыцарем Белой Луны, за которым также следовало, и даже преследовало его, множество мальчишек, пока он не укрылся в одной из гостиниц города. Дон Антонио тоже вошел за ним туда, желая познакомиться с ним. Навстречу рыцарю вышел оруженосец, чтобы снять с него доспехи. Затем рыцарь удалился в комнату нижнего этажа, куда за ним вошел и дон Антонио, сгоравший от любопытства узнать, кто он такой. Тогда Рыцарь Белой Луны, видя, что этот кабальеро не отстает от него, сказал:

- Я хорошо понимаю, сеньор, зачем вы сюда пришли, - вы хотите узнать, кто я; так как нет причины скрывать этого от вас, то, пока мой слуга будет снимать с меня доспехи, я расскажу вам всю истину, не отступив от нее ни на йоту. Знайте же, сеньор, что зовут меня бакалавр Сансон Карраско. Я из одного местечка с Дон Кихотом Ламанчским, безумие и сумасшествие которого возбуждает жалость во всех нас, знающих его; и в числе тех, что наиболее жалели его, был и я. Уверенный в том, что выздоровление его зависит от спокойствия и от того, чтобы он жил у себя на родине и в своем доме, я прибег к хитрости, чтобы принудить его оставаться там. Итак, около трех месяцев тому назад я поехал вслед за ним в качестве странствующего рыцаря, назвав себя Рыцарем Зеркал, имея намерение сразиться с ним и победить его, не нанеся ему вреда и поставив условием нашего поединка, чтобы побежденный отдал себя на благоусмотрение победителя. Имел же я в виду потребовать от него - так как я уже считал его побежденным, - чтобы он вернулся в свое местечко и не выезжал оттуда целый год, в течение которого он мог быть исцелен. Но судьба устроила иначе, потому что победил меня он и сбросил с лошади, так что мой план не удался. Он продолжал свой путь, а я вернулся домой, побежденный, пристыженный и измятый падением, которое, кроме того, оказалось и опасным. Но тем не менее это не отняло у меня желания снова разыскать и победить его, что я и сделал сегодня. И, так как он столь точно соблюдает правила странствующего рыцарства, он, без всякого сомнения, выполнит и обязательство, наложенное мною на него, и сдержит свое слово. Вот, сеньор, то, что случилось, и больше мне нечего рассказывать вам. Умоляю вас, не выдайте меня и не говорите Дон Кихоту, кто я, чтобы добрые мои намерения могли быть осуществлены и чтобы ум его был возвращен человеку, у которого он превосходен, лишь бы только он отделался от нелепостей рыцарства.

- О сеньор! - сказал дон Антонио. - Да простит вам Бог ущерб, нанесенный вами всему миру тем, что вы желали вернуть рассудок самому остроумному безумцу, какой только есть на свете! Не видите вы разве, сеньор, что польза, которая могла бы получиться от здравого ума Дон Кихота, не может превзойти удовольствия, доставляемого его безумными выходками. Но мне сдается, что все искусство сеньора бакалавра не окажется достаточным, чтобы превратить в здравомыслящего человека столь страстно безумного. И, если бы это не было противно милосердию, я сказал бы: пусть Дон Кихот никогда не выздоравливает, потому что с его выздоровлением мы теряем не только его причуды, но также и причуды Санчо Пансы, его оруженосца, а каждая из них может превратить в веселье даже саму грусть. Тем не менее я буду молчать и ничего не скажу Дон Кихоту, чтобы убедиться, прав ли я в своем предположении, что придуманные сеньором Карраско меры не возымеют действия.

Бакалавр ответил, что как бы то ни было дело на хорошем пути и он надеется на счастливый исход его. После того как дон Антонио предложил ему свои услуги во всем, что он ни пожелает, Карраско простился с ним, приказал уложить свои доспехи на мула, тотчас же сел верхом на коня, на котором сражался, и выехал в тот же день из города к себе на родину, и тут с ним не случилось ничего достойного упоминания в этой правдивой истории.

Дон Антонио сообщил вице-королю все, что Карраско рассказал ему, и вице-королю это известие доставило не очень-то большое удовольствие, потому что с уединенною жизнью Дон Кихота утрачивалось то удовольствие, которое могли бы получить все, кто слышал о его безумных выходках.

Шесть дней пробыл Дон Кихот в постели, унылый, задумчивый, в дурном расположении духа, беспрерывно вспоминая и возвращаясь мысленно к несчастному событию своего поражения. Санчо утешал его и, между прочим, сказал ему:

- Сеньор мой, подымите голову, ваша милость, и ободритесь, если можете, и поблагодарите небо за то, что, раз вы свалились на землю, вы не сломали себе ни одного ребра; и так как вы знаете, что где дают, там и берут, и не всегда есть ветчина, где есть крючки для развешивания ее, покажите фигу доктору, потому что вы не нуждаетесь, чтобы он лечил вас в этой болезни. Вернемся к себе домой и откажемся от скитаний в поисках за приключениями в странах и местностях, неизвестных нам; и, если хорошенько присмотреться к делу, всех больше теряю здесь я, хотя милость ваша в худшем положении. Я, который вместе с губернаторством отказался от всякого желания быть когда-либо вновь губернатором, не отказался от желания быть графом; а это желание не исполнится никогда, если ваша милость отказывается сделаться королем, бросая свою рыцарскую профессию; и, таким образом, мои надежды обратятся в дым.

- Молчи, Санчо, ведь, ты видишь, что мое удаление и затворничество не будут продолжаться больше года, и тогда я вернусь к благородной моей профессии, и не будет у меня недостатка в королевстве, которое я завоюю, и в каком-нибудь графстве, которое я дам тебе.

- Да услышит это Бог, - сказал Санчо, - а грех будет глух; потому что я всегда слышал, что добрая надежда лучше худого обладания.

Они вели такой разговор, когда вошел дон Антонио и сказал с выражением величайшей радости:

- Дайте мне награду за добрые вести, сеньор Дон Кихот, так как дон Грегорио и ренегат, ездивший за ним, уже в гавани. Что я говорю в гавани? Они уже к доме вице-короля и сейчас будут здесь.

Дон Кихот немного развеселился и сказал:

- Право, я чуть было не сказал, что обрадовался бы, если б случилось как раз наоборот, потому что в таком случае мне бы пришлось ехать в Берберию, где силой руки моей я доставил бы свободу не только дону Грегорио, но и всем пленным христианам, сколько бы их ни было в Берберии. Но что я говорю, несчастный? Не я ли побежден? Не я ли сброшен с лошади? Не я ли тот, который не может прикоснуться к оружию в течение года? Итак, что я обещаю? Чем могу я похвалиться, если мне скорее приличествует взять в руки веретено, чем меч?

- Бросьте это, сеньор, - сказал Санчо, - да здравствует курица, хотя бы и с типуном; потому что сегодняшний день для тебя, а завтрашний для меня, и на эти дела по схваткам и стычкам незачем обращать никакого внимания, так как тот, кто сегодня упал, может подняться завтра, разве только он пожелает остаться в постели, я хочу сказать, упадет духом и не наберется нового мужества для новых битв. А теперь вставайте, милость ваша, чтобы принять дона Грегорио, потому что, мне кажется, народ уже сбегается, и, должно быть, он уже здесь, в доме.

И, действительно, это так и было. Дон Грегорио и ренегат, побывав у вице-короля и дав ему отчет о своем путешествии и возвращении, поспешили в дом дона Антонио, куда дона Грегорио тянуло желание поскорее увидеть Ану Феликс. И хотя дон Грегорио, когда его увезли из Алжира, был в женском платье, он обменял его еще в барке на одежду пленника, который спасся вместе с ним. Но в какой бы он ни был одежде, он являлся человеком, которым нельзя было не восхищаться; нельзя было не ухаживать за ним и не ценить его, так как он был неслыханно красив и на вид ему, казалось, было лет семнадцать или восемнадцать. Рикоте и дочь его вышли ему навстречу: отец - со слезами на глазах, а дочь - с краской в лице. Они не бросились в объятья друг друга, потому что, где много любви, обыкновенно не бывает чрезмерной развязности. Красота дона Грегорио и Аны Феликс поразила изумлением всех присутствующих. Молчание говорило здесь за двух влюбленных, и глаза были языком, выражавшим радостные и чистые их мысли.

Ренегат рассказал об ухищрениях и средствах, к которым он прибег, чтобы освободить дона Грегорио. Дон Грегорио рассказал об опасностях и стеснениях, пережитых им среди женщин, с которыми он оставался, и не в длинной речи, а в кратких словах, чем он доказал, что ум его опередил его годы. В заключение Рикоте щедро заплатил и вознаградил как ренегата, так и тех, которые гребли на веслах. Ренегат примирился с церковью и возвратился в ее лоно и из гнилого члена превратился в чистый и здравый путем эпитимии и раскаяния.

Дня два спустя вице-король обсуждал с доном Антонио, как бы устроить, чтобы Ана Феликс и ее отец остались в Испании, потому что им казалось не представляющим никакого неудобства сохранить в стране столь преданную христианству дочь и такого, по-видимому благонамеренного, отца. Дон Антонио предложил похлопотать об этом в столице, куда он был вынужден отправиться по другим делам, дав понять, что при дворе путем протекции и взяток можно преодолевать многие трудности.

- Нет, - сказал Рикоте, присутствовавший при этом разговоре, - нельзя надеяться ни на протекцию, ни на взятки, так как на великого дона Бернардино де Веласко, графа де Саласар, которому его величество поручило заведывание нашим изгнанием, не действуют ни просьбы, ни обещания, ни взятки; потому что, хотя и правда, что он соединяет правосудие с милосердием, но, так как он видит, что весь организм нашего народа заражен и начал гнить, он по отношению к нему употребляет скорее раскаленное железо, которое жжет, чем мазь, которая смягчает; и, таким образом, он путем благоразумия, мудрости, рвения и страха, внушаемого им, поднял на сильные свои плечи бремя этого громадного дела и довел его до требуемого выполнения, и никакие наши ухищрения, уловки, мольбы и обманы не могли ослепить его глаз Аргуса. Они всегда настороже, чтобы никто из наших не остался, не скрылся и, как невидный в земле корень, не пустил бы со временем ростков и не принес бы ядовитых плодов в Испании, уже очищенной, уже избавленной от страхов, в которые повергала ее наша многочисленность. Геройское решение великого Филиппа Третьего и неслыханная мудрость - доверить выполнение его этому дону Бернардино де Веласко {Нет сомнения, что вся эта речь Рикоте ироническая. Тем более это ясно - не говоря уже о мягком и человечном отношении Сервантеса, довольно необычном для тех времен, к туркам, маврам и еретикам, - что именно этот граф де Саласар был известен как противоположность всех качеств, которые Рикоте приписывает ему. Никто не был так жесток, так алчен и так низок и не брал таких громадных взяток, как именно этот граф де Саласар. Притом, разве бы Сервантес вложил это восхваление графа, и в таких превыспренных выражениях, в уста одного из изгнанных мавров, если б он не имел в виду иронии?}!

- Так или иначе, - сказал дон Антонио, - приехав в столицу, я приложу всевозможные старания, а там пусть небо пошлет, что ему будет угодно! Дон Грегорио поедет со мной, утешит своих родителей в горе, в которое, должно быть, повергла их разлука с ним; Ана Феликс останется с моей женой у меня в доме или же в монастыре, и я знаю, что вице-король с удовольствием возьмет к себе в дом доброго Рикоте, пока не выяснится, к чему приведут мои хлопоты.

Вице-король согласился на все эти предложения; но дон Грегорио, узнав, что было решено, сказал, что он не может и не хочет расстаться с доньей Аной Феликс. Однако, рассудив, что, повидавшись со своими родителями, он после того вернется сюда за нею, дон Грегорио согласился с принятым решением. Ана Феликс осталась с женой дона Антонио, а Рикоте переехал в дом вице-короля.

Настал день отъезда дона Антонио, а два дня спустя и день отъезда Дон Кихота и Санчо, так как падение не дозволило рыцарю пуститься в путь раньше того.

Когда дон Грегорио прощался с Аной Феликс, было немало слез, вздохов, обмороков и рыданий. Рикоте предложил дону Грегорио, если нужно ему, тысячу червонцев, но он не взял у него ничего и только занял у дона Антонио пять червонцев, которые обещал отдать ему в столице. Затем оба они уехали, а после них Дон Кихот и Санчо, как уже было сказано: Дон Кихот - без оружия, в дорожном платье, а Санчо - пешком, так как Серый был нагружен доспехами.