Часть вторая. Глава LXVI. где идет речь о том, что увидит всякий, кто ее прочтет, и услышит тот, кому ее прочтут

Уезжая из Барселоны, Дон Кихот обернулся, чтобы взглянуть на то место, где он упал, и сказал:

- Здесь была Троя; здесь мое несчастие, а не трусость моя похитило приобретенную мною славу; здесь судьба сделала из меня игрушку своих превратностей; здесь омрачились мои подвиги; здесь, наконец, рухнуло мое счастье, чтобы никогда больше не подняться!

Услыхав это, Санчо сказал: - Столь же свойственно доблестным сердцам, сеньор мой, выказывать терпение в несчастье, как и радость в счастии. Об этом я сужу по себе самому, так как, будучи губернатором, я был весел, и теперь, когда я оруженосец, да еще пеший, я не печалюсь; потому что я слышал, что та, которую здесь зовут Фортуной, - пьяная и капризная женщина, и, сверх всего, слепая, и, таким образом, она не видит того, что делает, и не знает, кого она унижает и кого возвеличивает.

- Ты очень склонен к философии, Санчо, - ответил Дон Кихот, - и говоришь очень умно; не знаю, кто тебя этому учит. Могу лишь сказать тебе, что на свете нет Фортуны, и все, что происходит в мире хорошего или дурного, не есть случайность, а особое предопределение неба, и отсюда происходит поговорка: "Каждый - кузнец своего счастья". И я был кузнецом моего счастья, но без должного благоразумия, и, таким образом, самонадеянность моя довела меня до горя, так как я должен был рассудить, что могучей силе лошади Рыцаря Белой Луны не могла противостоять слабость Росинанта. Словом, я дерзнул на это; я сделал, что мог, я был вышиблен из седла; и хотя я потерял честь, я не потерял и не могу потерять добродетели исполнять мое слово. Когда я был странствующим рыцарем, смелым и доблестным, своими делами и руками я засвидетельствовал свои подвиги; а теперь, когда я пеший оруженосец, я заставлю верить моим словам, исполнив данное мною обещание. Итак, вперед, друг Санчо, проведем на родине у себя год искуса, и во время этого затворничества мы почерпнем новые силы, чтобы вернуться к вовеки для меня незабвенной профессии оружия.

- Сеньор, - ответил Санчо, - не такая приятная вещь - идти пешком, чтобы побудить и поощрить меня делать большие переходы. Оставим эти доспехи висеть на каком-нибудь дереве вместо повешенного, и, когда я, усевшись на спине Серого, приподниму ноги от земли, мы совершим наше путешествие, как ваша милость найдет нужным и ей будет угодно, так как думать, что, идя пешком, я могу делать большие переходы, - значило бы думать немыслимое.

- Ты хорошо сказал, Санчо, - ответил Дон Кихот, - повесим доспехи мои в виде трофея, и под ними или вокруг них вырежем на деревьях то, что было написано на трофеях оружия Роланда:

Пусть к ним никто не прикоснется, Кто по плечу Роланду не придется.

- Все это, - сказал Санчо, - кажется мне настоящим жемчугом; и, если бы нам не был нужен для путешествия Росинант, недурно было бы также оставить и его повешенным здесь.

- Но ни его, ни доспехов, - возразил Дон Кихот, - я не желаю вешать, чтобы не говорили: "За хорошую службу", - плохая награда.

- Ваша милость очень хорошо сказала, - ответил Санчо, - потому что, по мнению умных людей, вину осла нельзя приписать вьючному седлу, а так как ваша милость виновата в этом деле, то и наказывайте себя самого и не обрушивайте своего гнева ни на сломанные и окровавленные доспехи, ни на кротость Росинанта и ни на нежные мои ноги, требуя, чтобы они шли больше, чем следует.

В подобных разговорах и речах прошел у них весь тот день и еще другие четыре дня, и с ними не случилось ничего такого, что помешало бы их путешествию. На пятый день при въезде в местечко они увидели у дверей гостиницы много народа, который, так как был праздник, развлекался.

Когда Дон Кихот приблизился к ним, один крестьянин, возвысив голос, сказал:

- Пусть кто-нибудь из этих двух сеньоров, которые идут сюда и не знают спорящих, скажет нам, что делать относительно нашего заклада.

- Конечно, я скажу, - ответил Дон Кихот, - и по всей справедливости, если только я разберу, в чем дело.

- Дело в том, добрый сеньор,- сказал крестьянин, - что один житель этого местечка, такой жирный, что он весит одиннадцать арробасов {Мера веса, принятая в Испании, от 25 до 36 фунтов.}, вызвал на бег другого, своего соседа, который весит не более пяти. Условием было пробежать расстояние в сто шагов с равными тяжестями, и когда спросили у вызвавшего, как уравновесить тяжести, он сказал, что вызванный им, имеющий вес в пять арробасов, должен взвалить себе на плечи шесть арробасов железа, и, таким образом, пять арробасов веса худощавого сравняются с одиннадцатью толстяка.

- Ну уж это нет, - сказал тогда Санчо, прежде чем Дон Кихот успел ответить, - и именно мне, который лишь несколько дней тому назад перестал быть губернатором и судьей, как это весь свет знает, подобает разъяснить эти сомнения и высказать свое мнение во всякой тяжбе.

- Высказывай, в добрый час, Санчо, друг, - согласился Дон Кихот, - потому что я неспособен дать кошке крошки {Sobre mi la сара cuando llueva - общепринятое испанское выражение, смысл которого: "Пусть будет на мне ответственность".}, до того у меня в голове все перевернуто и перепутано.

Получив это разрешение, Санчо сказал крестьянам, которые толпой теснились кругом него, раскрыв рты, в ожидании его приговора.

- Братцы, в том, чего требует толстяк, нет ни благоразумия, ни тени справедливости, так как, если верно, как говорят, что вызванный имеет право выбрать оружие, нехорошо, чтобы вызвавший выбрал для него оружие, которое помешало бы и воспрепятствовало вызванному выйти победителем. Итак, на мой взгляд, толстяк, вызвавший на бег, должен снять, срезать, подчистить, убавить, обтесать, соскоблить шесть арробасов мяса тут или там со своего тела, как ему заблагорассудится или покажется, и этим способом, дойдя до веса в пять арробасов, он сравняется и встанет на один уровень с пятью арробасами своего противника, и тогда они могут бежать на равных условиях.

- Клянусь, - воскликнул крестьянин, слышавший приговор Санчо,- этот сеньор говорил, как святой, и рассудил, как каноник! Но не подлежит сомнению, что толстяк не захочет расстаться и с одной унцией своего мяса, а не то что с шестью арробасами.

- Лучше было бы им вовсе не бегать, - сказал другой крестьянин, - тогда тощему не придется надрываться под тяжестью, а толстяку срезывать с себя мяса; и пусть половина заклада пойдет на вино, и этих сеньоров мы возьмем с собой в таверну, где хорошее вино, и пусть будет на мне плащ, когда пойдет дождь {Dar raigas a ungate - общеупотребительное испанское выражение.}.

- Я, сеньоры, - ответил Дон Кихот, - очень вам благодарен, но не могу останавливаться ни на минуту, потому что грустные мысли и грустные происшествия принуждают меня казаться неучтивым и торопиться в путь.

Итак, пришпорив Росинанта, он проехал вперед, оставив их изумленными как его странной фигурой, которую они видели и отметили, так и умом его слуги, за которого они приняли Санчо. И один из крестьян сказал:

- Если слуга так умен, каков же должен быть господин? Готов биться о заклад, что они едут слушать курс в Са-ламанке и в один миг сделаются придворными алькальдами, потому что все это одна потеха: надо только учиться и еще учиться и иметь протекцию и счастье, и, когда человек меньше всего о том думает, у него окажется жезл в руке или митра на голове.

Эту ночь господин и слуга провели среди поля, под открытым небом, а на следующий день, продолжая свое путешествие, они увидели, что навстречу им идет пешеход с сумкой через плечо и дротиком или пикой в руках, совершенно по образцу пешего гонца. Когда он приблизился к Дон Кихоту, то, ускорив шаги, почти бегом добежал до него и, поцеловав его в правое бедро, так как выше он не мог достать, с выражением величайшей радости воскликнул:

- О сеньор мой Дон Кихот Ламанчский, каким великим удовольствием наполнится сердце герцога, моего господина, когда он узнает, что ваша милость возвращается к нему в замок, потому что он все еще там с сеньорой герцогиней.

- Я вас не знаю, друг, - ответил Дон Кихот, - и не узнаю, кто вы такой, если вы мне не скажите.

- Сеньор Дон Кихот, - ответил гонец, - я Тосилос, лакей герцога, моего господина, тот, который не захотел сражаться с вашей милостью из-за женитьбы на дочери доньи Родригес.

- Помоги мне бог, - воскликнул Дон Кихот, - возможно ли, что вы тот, кого мои враги-волшебники превратили в лакея, о котором вы говорите, чтобы лишить меня славы в этой битве?

- Полно, добрый сеньор, - возразил гонец, - тут не было никакого волшебства и никакого превращения наружности. Таким же лакеем Тосилосом выехал я на место поединка, каким лакеем Тосилосом я и ушел оттуда. Я думал жениться, не вступая в бой, потому что молодая девушка мне понравилась. Случилось, однако, обратное моему желанию, так как, лишь только ваша милость уехала из замка, герцог, мой господин, велел дать мне сто палок за то, что я ослушался его приказаний, которые он мне дал перед вступлением моим в битву. И все кончилось тем, что девушка уже монахиня, а донья Родригес вернулась в Кастилию. Я же иду теперь в Барселону и несу пакет писем и вещей, которые мой господин посылает вице-королю. Если вашей милости угодно выпить глоток чистого, хотя и тепловатого вина, здесь у меня с собой тыквенная бутылка с дорогим вином и, кроме того, несколько ломтиков трончонского сыра, который вызовет и разбудит жажду, если б она заснула.

- Мне нравится предложение,- сказал Санчо, - и пусть, оставив в стороне остальные любезности, добрый Тосилос без промедления наливает нам вино вопреки и назло всем волшебникам, сколько бы их ни было в Индии.

- Словом, - сказал Дон Кихот,- ты, Санчо, самый большой обжора на свете и самый большой невежда в мире, так как тебя нельзя убедить, что этот посланец очарован и этот Тосилос превращен. Оставайся с ним и наедайся досыта, я поеду потихоньку вперед и буду ждать, когда ты приедешь.

Лакей засмеялся, вынул из чехла свою бутылку, достал из сумок ломтики сыра, и, достав и взяв хлебец, он и Санчо уселись на зеленой траве и в добром мире и согласии так ревностно покончили и справились со всем содержимым в сумках, что даже облизали пакет с письмами только потому, что от него пахло сыром. Тосилос сказал Санчо:

- Нет сомнения, что этот твой господин, Санчо, друг, должен быть сумасшедшим.

- Как должен? - ответил Санчо. - Он никому ничего не должен, потому что за все платит, в особенности когда монетой является безумие. Я это ясно вижу и ясно говорю ему; но что за польза из того? А тем более теперь, когда он окончательно потерял всякий рассудок, потому что его победил Рыцарь Белой Луны.

Тосилос попросил его рассказать, как это случилось; Санчо ответил, что было бы неучтиво с его стороны заставлять ждать своего господина, но в другой раз, если они встретятся, будет на то время. Итак, встав с места, после того как он отряхнул свой плащ и крошки с бороды, он погнал впереди себя осла и, простившись, оставил Тосилоса; немного спустя догнал своего господина, который поджидал его под тенью дерева.