Часть вторая. Глава XVI. О том, что приключилось с Дон Кихотом и одним рассудительным кабальеро Ламанчи

Довольный, радостный и ликующий, как уже было сказано, продолжал Дон Кихот свое путешествие, воображая себя, благодаря последней своей победе, самым доблестным рыцарем, какого мир мог предъявить в том столетии. Ему казалось, что все приключения, которые отныне могут встретиться ему, уже завершены и доведены им до счастливого конца. Волшебства и волшебников он ни во что не ставил, не помнил о бесчисленных палочных ударах, полученных им во время его рыцарства, о граде камней, которым была выбита у него половина зубов, о неблагодарности галерных невольников, о дерзости янгуэзов и их побоях дубинами; словом, он говорил себе, что, если б он нашел способ, искусство или средство снять чары со своей сеньоры Дульси-неи, он не позавидовал бы величайшему счастью, которого достиг или мог достигнуть самый счастливый из странствующих рыцарей прежних веков. Ехал он, весь погруженный в эти мечты, когда Санчо ему сказал:

- Не странно ли, сеньор, что у меня все еще до сих пор перед глазами чудовищный нос кума моего Томе Сесиала?

- Быть может, ты, Санчо, воображаешь, что Рыцарь Зеркал был действительно бакалавр Карраско, а его оруженосец - твой кум Томе Сесиал?

- Не знаю, что вам ответить на это, - сказал Санчо, - знаю только, что те сведения, которые он мне дал о моем доме, о моей жене и детях, никто другой не мог дать мне, кроме его одного, и лицо его, когда он снял свой нос, было точь-в-точь лицо Томе Сесиала, как я бесконечное число раз видел его у нас в деревне и в четырех стенах моего собственного дома; и голос его был тоже совершенно его голосом.

- Давай поговорим с тобой, Санчо, - ответил Дон Кихот. - Иди-ка сюда и скажи, по какой причине могло случиться, чтобы бакалавр Сансон Карраско явился странствующим рыцарем, вооруженным как для нападения, так и для обороны, чтобы вступить со мною в бой? Был ли я, может быть, когда-нибудь ему врагом? Дал ли я ему когда-нибудь повод питать ко мне злобу? Соперник ли я ему, или занимается ли он военным делом, чтобы завидовать славе, приобретенной мною на этом поприще?

- Но что скажем мы, сеньор, - ответил Санчо, - о сходстве рыцаря этого, кто бы он ни был, с бакалавром Карраско, а его оруженосца - с моим кумом Томе Сесиалом? Если это волшебство - как ваша милость говорит, - не было разве на свете других двух людей, на которых они могли бы быть похожи?

- Все это, - ответил Дон Кихот,- хитрости и уловки тех злых волшебников, преследующих меня, которые, предвидя, что я должен был остаться победителем в поединке, придали побежденному рыцарю внешность моего друга, бакалавра, с той целью, чтобы дружба, которую я к нему питаю, встала между острием моего меча и силой руки моей и умерила бы справедливый гнев, проснувшийся в моей душе, и таким образом сохранилась бы жизнь того, который коварством и обманом хотел лишить меня жизни. Как доказательство этого вспомни, Санчо, то, что тебе хорошо известно по опыту - а он не может ни обмануть, ни солгать, - как волшебникам легко превратить одно лицо в другое, делая из прекрасного уродливое, а из уродливого прекрасное, так как еще нет двух дней, что ты собственными глазами видел красоту и изящество несравненной Дульсинеи во всем ее совершенстве и природном состоянии, я же видел ее лишь в образе уродливой, грязной и грубой деревенской девушки с гнойными глазами и дурным запахом изо рта. И если злобный волшебник осмелился произвести такое ужасное превращение, ничего особенного нет в превращении им Сансона Карраско и твоего кума с целью вырвать из рук моих славу победы. Но тем не менее я утешаюсь мыслью, что в конце концов под каким бы то ни было обликом я остался победителем моего врага.

- Бог знает правду всего, - заметил Санчо. И так как он знал, что превращение Дульсинеи было его хитростью и плутовством, доводы господина не очень-то убедили его, но он не захотел возражать, чтобы у него не выскочило какое-нибудь слово, которое открыло бы его обман.

Они еще были заняты этими разговорами, когда их догнал человек, ехавший сзади них по той же дороге верхом на очень статной чубарой кобыле. На нем был надет габан {Габан - плащ с рукавами и капюшоном, которые надеваются в Испании в деревнях и во время путешествия.} из тонкого зеленого сукна, отороченный красно-бурым бархатом, а на голове у него была бархатная шапочка того же цвета. Сбруя на кобыле его была деревенской моды, седло с короткими стременами, и то и другое темно-зеленого и коричневато цвета. Через плечо у него свешивался мавританский палаш на широкой перевязи - зеленой с золотом; полусапоги его были из того же материала, что и перевязь; шпоры не были позолочены, а покрыты налетом зеленоватого лака, но так блестели и так хорошо были отполированы, что, подходя под стать ко всей одежде, они казались лучше, чем если бы были из чистого золота. Когда путешественник подъехал к Дон Кихоту и Санчо, он учтиво поклонился им и, пришпорив кобылу, проехал было мимо, но Дон Кихот сказал ему:

- Сеньор щеголь, если милость ваша едет по той же дороге, что и мы, и вам не очень к спеху, я счел бы за милость с вашей стороны поехать вместе.

- Говоря по правде, - ответил хозяин кобылы, - я бы не проехал так спешно мимо, если б не боялся, что общество моей кобылы встревожит вашего коня.

- Вы спокойно можете, сеньор,- сказал тогда Санчо, - придержать поводья вашей кобылы, потому что наш конь, самый благонравный и благовоспитанный во всем мире, никогда в подобных случаях он не делал ничего непристойного, и единственный раз, когда он позволил себе сделать нечто подобное, господин мой и я, мы поплатились за это седьмирично. Повторяю снова: ваша милость может, если желает, остановиться, потому что хотя бы вашу кобылу поднесли ему на блюде, и то бы наш конь - в этом я уверен - не приблизился к ней.

Путешественник придержал поводья, удивляясь фигуре и лицу Дон Кихота, ехавшего без шлема, который Санчо вез в виде ручного чемоданчика на переднем арчаке вьючного седла Серого; и если всадник в зеленом плаще внимательно рассматривал Дон Кихота, то и Дон Кихот еще с большим вниманием рассматривал всадника в зеленом плаще, так как тот казался ему человеком серьезным и почтенным. На вид ему казалось лет пятьдесят, волосы его были с небольшой проседью, лицо с орлиным носом, выражение полувеселое, полусерьезное; наконец, одежда и вся его внешность обличали в нем человека с большими средствами. А о Дон Кихоте Зеленый Плащ подумал, что никогда еще в жизни ему не приходилось встречать человека в таком роде и с такой наружностью. Его привели в изумление длина лошади, высокий рост всадника, сухощавость и желтизна его лица, вооружение, обращение и осанка - словом, фигура и картина, с незапамятных времен уже невиданные в той местности. Дон Кихот тотчас же заметил внимание, с которым рассматривал его путешественник, и сквозь его недоумение прочел его желание; и, так как он был столь учтивый и всегда столь готовый сделать всем приятное, он, прежде

чем путешественник что-либо спросил его, пошел ему навстречу, говоря:

- Этот внешний облик мой, на который ваша милость так внимательно смотрит, столь нов и вне всего обычного, что я не удивился бы, если бы он вызвал в вас удивление. Но ваша милость перестанет удивляться, когда я вам скажу, как я и говорю, что я - рыцарь из числа тех, про которых люди выражаются, будто они ищут свои приключенья. Я покинул родину, заложил свое имение, распрощался со всеми удобствами и бросился в объятья судьбы, чтобы она унесла меня, куда ей будет угодно. Я желал воскресить мертвое странствующее рыцарство и уже некоторое время тому назад, спотыкаясь здесь, падая там, опрокинутый в одном месте, вставая в другом, я выполнил значительную часть своего намерения, помогая вдовам, защищая девушек, поддерживая жен, сирот и несовершеннолетних, - истинный и настоящий долг странствующих рыцарей. Итак, за мои доблестные многочисленные христианские подвиги я заслужил уже попасть в печать почти у всех или у большинства народов на земле. Напечатаны тридцать тысяч томов истории моей и очевидно, что она будет напечатана еще тридцать тысяч тысячей раз, если небо не воспротивится тому. Наконец, чтобы все высказать в нескольких словах или в одном слове, скажу вам, что я - Дон Кихот Ламанчский, называемый иначе Рыцарем Печального Образа. И хотя собственная похвала унижает, я иногда вынужден обращаться к ней, конечно, только в том случае, когда нет никого другого, который мог бы провозглашать ее. Так что, сеньор кабальеро, ни эта лошадь, ни щит, ни копье, ни оруженосец, ни все мое вооружение, ни желтизна моего лица, ни сильная худоба моя не могут удивлять вас отныне и впредь, после того как вы узнали, кто я и какой занимаюсь профессией.

Сказав это, Дон Кихот умолк, а Зеленый Плащ, судя по тому, как он медлил ответить, казалось, не нашел сразу подходящего ответа; но после довольно продолжительного промежутка он сказал:

- Вам удалось, сеньор рыцарь, по недоумению моему верно отгадать мое желание, но вам не удалось уничтожить удивление, вызванное во мне вашей внешностью, потому что, хотя вы и сказали, сеньор, что, узнав, кто вы такой, я перестану удивляться, этого, однако, не случилось; напротив того, теперь, когда я это знаю, я еще более удивлен и изумлен. Как? Возможно ли, что в настоящее время на свете есть странствующие рыцари и в печати существуют истории о настоящих рыцарских подвигах? Не могу себе представить, чтобы в настоящее время в мире нашелся кто-либо, который помогал бы вдовам, защищал бы девушек, чтил бы замужних женщин и покровительствовал бы сиротам, - я никогда бы этому не поверил, если бы не увидел вашей милости собственными глазами. Да будет благословенно небо, потому что благодаря этой, как ваша милость говорит, уже появившейся в печати истории возвышенных и истинных ваших рыцарских подвигов будут преданы забвению бесчисленные книги о вымышленных рыцарях, которыми был наполнен свет, столь во вред добрым нравам и столь в ущерб и к подрыву хороших сочинений.

- Многое можно бы сказать, - ответил Дон Кихот, - относительно того, вымышлены или нет истории странствующих рыцарей.

- Но кто же может сомневаться в том, - ответил Зеленый Плащ, - что истории эти вымышлены?

- Я сомневаюсь, - ответил Дон Кихот, - но оставим это пока. Если наше путешествие продлится, надеюсь, я сумею с божьей помощь убедить вашу милость, как плохо вы поступаете, плывя по течению с теми, которые считают доказанным, будто эти истории вымышлены.

Последние слова Дон Кихота возбудили в путешественнике подозрение, не сумасшедший ли встретившийся ему рыцарь, и он ждал, не подтвердят ли и другие признаки эту мелькнувшую у него в голове мысль. Но прежде чем у них завязался какой-либо другой разговор, Дон Кихот попросил его сказать, кто он, потому что уже с своей стороны, он сообщил ему о своем положении и образе жизни.

На это Зеленый Плащ ответил: - Я, сеньор Рыцарь Печального Образа, родом из одного местечка, где, если богу угодно, мы с вами сегодня пообедаем. Мои средства довольно значительны; имя мое - дон Диего де Миранда. Я провожу жизнь свою в обществе моей жены, моих детей и друзей моих; занимаюсь охотой и рыбной ловлей, но не держу ни сокола, ни борзых собак, а только приманную куропатку или смелого африканского хорька. Имею я около шести дюжин книг, частью на испанском языке, частью на латинском; одни книги - исторического содержания, другие - религиозного. Рыцарские же книги никогда не переступали порога моего дома; охотнее я читаю светские книги, чем книги религиозного содержания, раз они доставляют приличное развлечение, услаждают своим слогом, нравятся и привлекают вымыслом, - хотя подобных книг мало в Испании. Иногда я обедаю у моих соседей и друзей и очень часто приглашаю их к себе; у меня за столом все чисто, хорошо подано и далеко не скупо. Я и сам не люблю злословить и не позволяю и другим делать это в моем присутствии; никогда не стараюсь выведать, как живут другие, и не допытываюсь о делах посторонних; каждый день бываю у обедни; делюсь своим достатком с бедными, не хвастаясь добрыми делами, чтобы не дать доступа в мое сердце лицемерию и тщеславию, - врагам, так вкрадчиво овладевающим даже самым испытанным сердцем. Я стараюсь помирить тех, которые, как мне известно, не в ладах, почитаю Божью Матерь и не перестаю уповать на бесконечное милосердие нашего Господа Бога.

Санчо очень внимательно слушал сообщение о жизни и занятиях идальго; и, так как ему показалось, что такая жизнь добрая и святая, и тот, кто ее ведет, должно быть, делает чудеса, он соскочил со своего Серого и с величайшей поспешностью подбежал к идальго, ухватился за правое его стремя и с благоговейным сердцем и почти со слезами поцеловал ему ноги раз и несколько раз.

Увидав это, идальго спросил его.

- Что вы делаете, брат? Что это за поцелуи?

- Позвольте мне целовать,- ответил Санчо, - так как, мне кажется, милость ваша - первый святой верхом на лошади на коротких стременах, которого я видел во всю свою жизнь.

- Я не святой, - ответил идальго, - а большой грешник; это вы, брат, должно быть, очень добры, как то доказывает ваша простота.

Санчо вернулся на вьючное седло своего осла, вынудив столь глубоко грустного господина своего рассмеяться и возбудив опять удивление в доне Диего. Дон Кихот спросил идальго, сколько у него детей, добавив, что одной из вещей, которую древние философы, лишенные познания истинного Бога, считали высшим благом, было обладать природными дарованиями, дарами счастья, иметь много друзей и много добрых детей.

- У меня, сеньор Дон Кихот, - сказал идальго, - всего лишь один сын, и, если бы его не было, быть может, я считал бы себя счастливее; и не потому чтобы он был дурной, а потому что он не так хорош, как я бы этого желал. Ему восемнадцать лет, из них шесть он провел в Саламанке, изучая греческий и латинский языки; а когда я пожелал, чтобы он занялся другими науками, я нашел его до того напитанным поэзией (если только ее можно назвать наукой), что я никак не могу заставить его обратиться к изучению права, которое я желал бы, чтобы он изучил, или же богословия - этой королевы всех наук. Мне бы хотелось, чтобы он был славой своего рода, потому что мы живем в такое время, когда наши короли блестяще награждают добродетельных и достойных писателей, так как словесные науки без добродетели - жемчуг в куче навоза. Целые дни сын мой проводит, обсуждая, хорошо ли или дурно выразился Гомер в таком то стихе в "Илиаде", оказался ли Марциал неприличным или нет в такой-то эпиграмме, следует ли понимать таким или иным образом такие-то стихи Вергилия. Словом, он весь погружен в книги указанных поэтов, а также Горация, Персия, Ювенала и Тибулла, потому что современных испанских писателей он не очень-то ценит; но, несмотря на все нерасположение, выказываемое им об испанской поэзии, мысли его в настоящее время заняты сочинением глоссы {Justa literaria - были весьма в ходу в те времена. Задавались темы, обыкновенно состоявшие из четырех строк, и над этими строками соискатели должны были упражняться в своем поэтическом искусстве, расширяя и варьируя заданную тему. Сервантес тоже принимал участие в подобных поэтических турнирах и несколько раз выходил из них победителем.} на четыре строки, которые ему прислали из Саламанки и, я думаю, для какого-нибудь литературного состязания.

На все это Дон Кихот ответил: - Дети, сеньор, - частица внутреннего существа своих родителей, и поэтому мы должны их любить, хороши ли они или нет, как мы любим души, которые дают нам жизнь. На родителях лежит обязанность направить их с малолетства на путь добродетели, благовоспитанности и добрых христианских нравов, чтобы, придя в возраст, они были опорой старости своих родителей и славой своего потомства. Что же касается того, чтобы принуждать их изучать ту или иную науку, я не считаю это благоразумным, хотя нет и вреда, если добрым словом убеждать их; а когда им не надо учиться pane lucrando {С целью зарабатывать себе на хлеб (лат.).}, - и студент так счастлив, что небо дало ему родителей, избавляющих его от этого, - на мой взгляд, следовало бы им предоставить заниматься той наукой, к которой они чувствуют наибольшую склонность. И хотя поэзия менее полезна, чем усладительна, она не из тех, которые бесчестят приверженцев своих. Поэзию, сеньор идальго, можно, как мне кажется, уподобить девушке нежной, очень юной, одаренной всяким совершенством красоты, которую многие другие девушки - именно все остальные науки - стараются обогатить, придать ей изящество, украсить ее; и она должна пользоваться всеми ими, и все они должны заимствовать у нее блеск. Но это такого рода девушка, которая не желает, чтобы ее хватали руками, таскали по улицам, выставляли напоказ на площади или в углах дворцов. Она создана из таких химических свойств, что, кто умеет обращаться с нею, превратит ее в чистейшее золото, которому цены нет. Тот, кто обладает ею, должен заботливо охранять ее и не допускать ее носиться по грязным пасквилям и нечестивым сонетам; она никоим образом не должна быть продажной, а могут продаваться только поэтические произведения: героические поэмы, горестные трагедии или веселые и искусные комедии. Она не должна отдавать себя в руки скоморохов или невежественной черни, неспособной понять и оценить сокровищ, которые заключаются в ней. Вы не думайте, сеньор, что я называю чернью людей плебейского и скромного происхождения; нет, всякий, кто невежествен, хотя бы он был сеньор и князь, может и должен быть причислен к категории черни. Итак, тот, который, обладая указанными мною качествами, отдастся и посвятит себя поэзии, сделается известным, и его имя будут чтить образованные народы всего мира. Относительно же того, сеньор, что вы сказали, будто ваш сын не очень-то ценит испанскую поэзию, на мой взгляд, он не прав в этом, и вот почему: великий Гомер не писал по-латыни, так как он был грек, и Вергилий не писал по-гречески, потому что он был римлянин. Словом, все древние поэты писали на том языке, который они всосали вместе с молоком своей матери, и они не отправлялись в поиски за иностранными языками, чтобы на них излагать возвышенные свои мысли. А раз это так, следовало бы, чтобы этот обычай распространился у всех народов и чтобы не умаляли немецкого поэта потому лишь, что он пишет на своем языке, или кастильского, или даже бискайского, потому что они пишут на своем. Ваш сын, сеньор, насколько я представляю себе это, должно быть, не относится дурно к испанской поэзии, а только к поэтам, не знающим ни других языков, ни других наук, с помощью которых они могли бы украсить, пробудить и обогатить свои дарования. Но даже и тут может быть заблуждение, потому что, по весьма основательному мнению, поэтом рождаются, - иными словами, из чрева матери настоящий поэт выходит уже поэтом; и с этой своей склонностию, дарованной ему небом, он без всякого учения и искусства сочиняет вещи, подтверждающие, насколько был прав сказавший: "Est deus in nobis" {Овидий сказал это в шестой книге своих "Fasti": "Est Deus in nobis, agitante calescimus illo", т. е. "В нас есть Бог, действием которого мы горим" (лат.).} и т. д.). Я скажу также, что прирожденный поэт, который в помощь себе призовет искусство, будет куда выше и лучше поэта, желающего быть им, опираясь лишь только на знание искусства. Причина та, что искусство не превосходит природу, а только совершенствует ее; так что природное дарование в соединении с искусством и искусство в соединении с природным дарованием произведут самого совершенного поэта. В заключение своей речи, сеньор идальго, скажу, что вашей милости следует предоставить своему сыну идти туда, куда его ведет звезда его, потому что, будучи таким хорошим студентом, каким он должно быть и есть, и уже счастливо поднявшись на первую ступень наук, какою является знание языков, с помощью их он взберется и на вершину словесных наук, которые так же приличествуют идальго и рыцарю и так же украшают его, делают ему честь и возвеличивают, как епископа - митра или судейская тога - ученых юристов. Браните, милость ваша, своего сына, если он напишет пасквили, позорящие чужую честь, и накажите его, и их разорвите; но если он будет писать сатиры вроде сатир Горация, в которых, как это так изящно делал латинский поэт, порицается вообще порок, - хвалите его, потому что поэту дозволено писать против зависти и бичевать в своих стихах завистников, так же как и другие пороки, только никого не называя; хотя есть поэты, которые, лишь бы сказать язвительную вещь, готовы подвергнуться опасности быть изгнанными на острова Понта {Намек на Овидия, сосланного, однако, не на острова, а на берег Понта и, по собственному его свидетельству, не за то, что написало его перо или сказал его язык, а за то, что видели его глаза.}. Если поэт целомудрен в своих нравах, он будет им также и в своих стихах. Перо - язык души: какие были мысли, зачатые в ней, такими будут и его писания. А когда короли и принцы видят дивную науку поэзии в людях даровитых, добродетельных и возвышенных, они уважают их, ценят и обогащают, и даже венчают листьями дерева {Лаврового дерева, которое, по мнению древних, не подвергается опасности быть сожженным молнией (Плиний). По этой причине император Тиберий, очень боявшийся молнии, всегда носил во время грозы, по словам Светония, на голове лавровый венок.}, на которое не обрушивается и молния, как бы в знак того, что никто не должен оскорблять людей, чье чело увенчано и украшено таким венком.

Зеленый Плащ был приведен в изумление рассуждениями Дон Кихота, и до того, что уже готов был изменить свое прежнее мнение относительно его сумасшествия. Но среди их разговора Санчо, которому он не очень пришелся по вкусу, отошел с дороги в сторону попросить немного молока у пастухов, которые там же вблизи доили своих овец; и как раз в то время, когда идальго хотел возобновить беседу с Дон Кихотом, восхищенный его умом и здравым смыслом, рыцарь, подняв голову, увидел, что по дороге, по которой они ехали, подвигается крытый фургон с королевскими флагами, и, вообразив, что это, должно быть, новое приключение, он громким голосом позвал Санчо, чтобы тот подал ему шлем. Санчо, услыхав, что его зовут, бросил пастухов и, погнав своего Серого, поспешно подъехал туда, где находился его господин, с которым и случилось ужасное и необычайное приключение.