Часть первая. Глава XXVI. Продолжение изящных проделок, совершенных Дон Кихотом в качестве влюбленного в Сьерра-Морене

Возвращаясь к рассказу о том, что делал Рыцарь Печального Образа, когда остался один, история повествует: лишь только Дон Кихот, полуобнаженный, раздетый снизу и одетый сверху, кончил свои кувыркания и прыжки и увидел, что Санчо уехал, не желая присутствовать при дальнейших его дурачествах, он взобрался на вершину высокой скалы и здесь стал снова размышлять о том, о чем он уже часто думал, не приходя, однако, к окончательному решению, а именно: что для него было бы лучше и более подходящим делом, - подражать ли Ролдану в буйных его неистовствах, или же Амадису в его припадках грусти? Рассуждая сам с собой, он говорил:

- Если Ролдан был таким превосходным и доблестным рыцарем, как все говорят, в этом нет ничего удивительного, потому что он был очарован, и никто не мог убить его иначе, как только проткнув ему подошву ноги грошовой булавкой, а он всегда носил башмаки с семью железными подошвами. Но хитрости его не помогли ему против Бернардо дель Карпио, который, зная о них, задушил его в своих объятиях в долине Ронсеваля. Оставим, однако, в стороне рассуждение о его храбрости и перейдем к потере им рассудка, который он, как достоверно известно, действительно потерял, убедившись из доказательств, найденных им у источника, и из сведений, сообщенных ему пастухом, что Анхелика провела там две или более сиесты в объятьях Медора - юного, курчавого мавра, пажа Аграманта. Если Ролдан поверил, что это правда и что его дама так опозорила его, ничего особенного нет в том, что он сошел от этого с ума. Но я, - как же я могу подражать ему в его неистовствах, если у меня нет такого же повода, как у него, проделывать их? Ведь моя Дульсинея Тобосская - я готов клясться в том, - не видела во всю свою жизнь ни одного мавра таким, каков он на самом деле, в национальной его одежде, и она и поныне также непорочна, как и мать, которая ее родила; и я нанес бы ей явное оскорбление, если б я, вообразив о ней что-либо иное, сошел бы с ума, одержимый тем же родом помешательства, как и неистовый Ролдан. С другой стороны, я вижу, что Амадис Галльский, не потеряв рассудка и не совершив никаких неистовств, приобрел в качестве влюбленного большую славу, чем кто-либо другой; а сделал он, судя по тому, что повествуется в его истории, следующее: отверженный сеньорой Орианой, которая приказала ему не являться ей на глаза, пока она не разрешит ему этого, он удалился на Пенья Побре и там в обществе отшельника наплакался досыта, пока небо не послало ему утешения среди его великой тревоги и беды. А если это правда - как оно действительно и есть, - зачем я стану теперь раздеваться донага или вырывать с корнями эти деревья, не сделавшие мне никакого зла, и для чего стану мутить светлые воды этих ручейков, которые напоят меня, когда я почувствую жажду? Да здравствует же память Амадиса, и пусть подражает ему во всем, в чем может, Дон Кихот Ламанчский, про которого скажут то же, что было сказано и о том, другом {Намек на Фаэтона, о котором это было сказано в "Превращениях" Овидия наядами реки По в надгробной надписи.}: если он и не совершил великих дел, то умер, пытаясь совершить их; и хотя моя Дульсинея Тобосская не пренебрегла мною и не отвергла меня, довольно и того, как я уже говорил, что я в разлуке с нею. Итак, скорей к делу: придите мне на память подвиги Амадиса и научите меня, как мне начать подражать вам! Но я знаю, что он больше всего молился и поручал себя Богу. Однако как мне быть с четками? Их у меня нет.

Тогда он придумал способ смастерить четки: он оторвал большую полосу холста от подола рубашки и связал из нее одиннадцать узлов, из которых один узел был толще других; и это-то и служило ему четками на все время, которое он там оставался, и на них он прочитал миллион "Ave Maria". Очень смущало его и то, что он не находил там отшельника, который бы его исповедовал и мог бы утешать его. Итак, он проводил время, гуляя по лужку, вырезая на коре деревьев и вписывая в мелком песку немало стихов, все соответствующие его грустному настроению, а некоторые из них, восхваляющие Дульсинею Тобосскую. Но из этих стихотворений сохранились, и их можно было разобрать после того, как отыскали Дон Кихота, лишь только следующие:

Деревья, травы и кусты,

Что здесь так стройно предо мною

Сплелися дружною семьею,

Полны могучей красоты,-

Я к вам сюда пришел с мольбою!

Прошу у вас участья я.

Мне душу горе угнетает,-

Но пусть оно вас не смущает.

В слезах здесь Дон Кихот, друзья,

О Дульсинее вспоминает

Тобосской.

Вот место то, в тиши лесной,

Где он неведомою силой

К разлуке вынужден постылой,

Грустит вдали от взоров той,

Что вечно будет сердцу милой.

Любовь тревогу лишь несет,

И очень злобно с ним играет,-

Бочонки слез здесь проливает

И беспрерывно Дон Кихот

О Дульсинее вспоминает

Тобосской.

Средь неприступных, диких скал

Найти он думал приключенья,

А только горе, и волненья,

И дни невзгоды он узнал

И проклинал свои мученья.

Амур его тут плетью бьет,

Он с ним не шутит, не играет...

В затылок больно ударяет;

И, весь в слезах, здесь Дон Кихот

О Дульсинее вспоминает

Тобосской.

Немало смеха возбудила в нашедших упомянутые стихи прибавка Тобосской к имени Дульсинеи, потому что они догадывались, что, должно быть, Дон Кихот воображал, если он назовет Дульсинею, не добавив "Тобосской", то не поймут куплета; так оно и было, как он потом сам признался. Много еще других стихотворений сочинил он, но - как было уже сказано - только эти три строфы можно было разобрать, и только они были найдены в целости. Итак, сочиняя стихи, вздыхая, взывая к лесным фавнам и сатирам, к нимфам вод и к влажному, печальному эхо, прося их отозваться, утешить и выслушать его, проводил Дон Кихот время, а также и в поисках трав, которыми он мог бы поддерживать свое существование до возвращения Санчо. И если б последний явился не через три дня, как это случилось, а через три недели, то Рыцарь Печального Образа был бы так обезображен, что родившая его мать не узнала бы его.

Однако оставим его вздыхать и сочинять стихи и расскажем лучше, что случилось с Санчо Пансой во время посольства его. Выехав на большую дорогу, он повернул по направлению к Тобосо и на следующий день добрался до постоялого двора, где с ним приключилось несчастье с подбрасыванием на одеяле. Едва заприметил он постоялый двор, как уже ему представилось, будто он снова взлетает на воздух, и он не пожелал заезжать туда, хотя как раз было время, когда он мог и должен был бы это сделать, потому что наступила обеденная пора и ему очень хотелось отведать чего-нибудь горячего, так как он уже столько дней сидел на одной лишь холодной пище. Эта потребность заставила его подъехать ближе к постоялому двору, хотя он все еще был в нерешительности, заезжать ли ему туда или нет. Как раз в это время из постоялого двора вышли два человека, которые тотчас же узнали его, и один сказал другому:

- Посмотрите, сеньор лисенсиат, этот вот всадник не Санчо ли Панса, который - как нам говорила ключница нашего искателя приключений - уехал вместе с ее господином в качестве оруженосца?

- Да, - ответил лисенсиат, - это он и есть, а под ним лошадь нашего Дон Кихота.

Они не могли не узнать его, потому что это были священник и цирюльник из его местечка, - те самые, которые произвели суд и следствие над книгами Дон Кихота и присудили их к сожжению. Окончательно убедившись в том, что это Санчо Панса и Росинант, они подошли к нему, желая разузнать о Дон Кихоте, и священник окликнул его по имени, говоря:

- Друг Санчо Панса, где же остался господин ваш?

Санчо Панса тотчас же узнал их, но решил скрыть от них местопребывание и состояние своего господина; итак, он ответил, что его господин занят в одном месте одним делом, очень для него важным, а каким, он не может им сказать, хотя бы за это лишился и обоих своих глаз.

- Нет, нет, Санчо Панса, - сказал цирюльник, - если вы нам не укажете, где ваш господин, мы подумаем - как мы уже сейчас думаем, - что вы его убили и ограбили, потому что вы едете верхом на его лошади. Говорю вам, немедля доставьте нам владельца этой лошади, или же вам придется иметь дело с нами.

- Незачем вам угрожать мне, потому что я не такой человек, чтобы грабить или убивать кого бы то ни было, - сказал Санчо. - Пусть каждого убивает его судьба или Бог, создавший его. Мой господин остался там, в этих горах, где он, к великому своему удовольствию, исполняет наложенную им на себя эпитимию.

И тотчас же Санчо, наскоро и не останавливаясь рассказал им о состоянии, в котором он оставил своего господина, и о приключениях, случившихся с ними, и о том, что он послан отвезти письмо сеньоре Дульсинее Тобосской, - а она дочь Лоренсо Корхуэло, в которую Дон Кихот влюблен по уши.

Оба - и священник и цирюльник - были крайне изумлены всем тем, что рассказал Санчо Панса, и, хотя они уже знали о помешательстве Дон Кихота и о том, какого оно рода, тем не менее каждый раз, что слышали о нем, не могли не изумляться снова; они попросили Санчо Пансу показать им письмо, которое он вез сеньоре Дульсинее Тобосской. Санчо сказал им, что письмо это написано в записной книжечке и что рыцарь велел дать переписать его на бумагу в первом встречном селе. На это священник сказал, чтобы он передал ему письмо и он перепишет его сам отличнейшим почерком. Санчо Панса сунул руку за пазуху, отыскивая записную книжечку, но не нашел ее и не мог бы найти, если б искал до сегодняшнего дня, так как она осталась у Дон Кихота, который не отдал ее ему, а он забыл спросить ее. Видя, что он не находит книжки, Санчо побледнел как смерть и стал поспешно ощупывать себе все тело; окончательно убедившись, что ее действительно нет, он без дальнейшего промедления схватил себя обеими руками за бороду и вырвал чуть ни половину ее, а затем быстро и не останавливаясь нанес с полдюжины ударов себе по лицу и по носу, так что у него брызнула кровь.

Увидав это, священник и цирюльник спросили его, что такое случилось с ним, что он так жестоко себя казнит.

- Что случилось! - воскликнул Санчо. - Случилось то, что в один миг я потерял трех ослят, из которых каждый стоил целого замка.

- Как так? - спросил цирюльник.

- Я потерял записную книжку, - ответил Санчо, - где было письмо к Дульсинее, а также ассигновка, подписанная моим господином, в которой он приказывал своей племяннице выдать мне трех ослят из числа четырех или пяти бывших у него дома. - И затем Санчо рассказал о пропаже Серого.

Священник утешил его, говоря, что, как только он найдет Дон Кихота, то позаботится, чтобы он восстановил ассигновку и написал бы еще раз вексель, но на листе бумаги, как это принято и в обычае, потому что векселя, написанные в записных книжках, никогда не принимаются и по ним не уплачивают. Это утешило Санчо, и он сказал: если так, то потеря письма Дульсинее не очень его огорчает, потому что он знает его почти наизусть и они с его слов могут записать его когда и где угодно.

- Так перескажите его нам, Санчо,- предложил цирюльник, - а потом мы его и напишем.

Санчо Панса стал чесать у себя в голове, чтобы припомнить письмо, переступая с ноги на ногу, поглядывая то на землю, то на небо, и, обкусав себе половину ногтя на одном пальце и продержав достаточно долго в ожидании двух своих слушателей, наконец, после очень большой паузы, сказал: - Клянусь Богом, сеньор лисенсиат, пусть черти побрали бы все, что я помню из письма, хотя оно начиналось так: "Возвышенная и ограниченная сеньора"...

- Верно, там не сказано "ограниченная", - заметил цирюльник, - а стояло неограниченная или властительная сеньора.

- Так оно и есть, - согласился Санчо. - Потом, если не ошибаюсь, следовало, если не ошибаюсь: "Лишенный сна и раненый целует руки вашей милости, неблагодарная и безвестная красота", и я не знаю, что он еще там говорил о здоровье и болезни, которые посылает ей,- и он в таком же роде продолжал, пока не кончил словами: "Твой до гроба рыцарь Печального Образа".

Немало забавила священника и цирюльника прекрасная память Санчо Пансы, и, очень расхваливая ее, они попросили его еще два раза повторить письмо, чтобы и они могли запомнить его наизусть и, в свое время, записать. Три раза повторил Санчо письмо и столько же раз повторил три тысячи других нелепостей. Затем он рассказал и о прочих делах своего господина, но не проронил ни слова о подбрасывании его на одеяле, случившемся с ним на этом постоялом дворе, в который ему так не хотелось заезжать. Он сообщил им также, что его господин - лишь только он принесет ему благосклонный ответ от сеньоры Дульсинеи Тобосской - тотчас же примет все меры, чтобы сделаться императором или по меньшей мере монархом, - они так между собой условились; сделаться же им рыцарю очень легко, приняв во внимание личную его храбрость и силу руки его. Когда все это случится и его господин будет королем, он женит его, Санчо, потому что к тому времени он окажется вдовцом, - иначе быть не может, - и в жены он даст ему одну из девушек императрицы, наследницу больших и богатых владений на материке, без островов и островков, которых он теперь вовсе не желает. Санчо говорил это так спокойно, утирая себе время от времени нос, и с таким полным отсутствием здравого смысла, что священник и цирюльник снова пришли в изумление, думая, до чего сильно должно было быть безумие Дон Кихота, если оно заразило мозги и этого бедного человека. Они не пожелали давать себе труд вывести его из заблуждения, в котором он находился, рассудив, что, так как совесть его от этого нимало не пострадает, лучше оставить его в этом заблуждении, а для них будет забавнее слушать его нелепости. Итак, они ему сказали, чтобы он молил Бога о здравии своего господина, потому что очень вероятно и возможно, что с течением времени его господин, как он говорит, сделается императором, или по меньшей мере архиепископом, или другим, столь же почетным, сановником. На это Санчо ответил:

- Сеньоры, если бы судьба повернула дело так, что господину моему пришло бы на ум сделаться не императором, а архиепископом, - хотелось бы мне знать, чем же странствующие архиепископы имеют обыкновение награждать своих оруженосцев?

- Они награждают их, - ответил священник, - каким-нибудь богатым приходом или же местом ризничего с хорошим годовым окладом, не считая пожертвований на церковь, которые вычисляются обыкновенно в столько же.

- Но для этого, - ответил Санчо,- нужно, чтобы оруженосец архиепископа не был женат или по крайней мере умел бы прислуживать за обедней. Если же это так, горе мне, несчастному, потому что я и женат, и не знаю первой буквы азбуки. Что станется со мной, если моему господину вдруг вздумается сделаться архиепископом, а не императором, как это принято и в обычае у странствующих рыцарей?

- Не тревожьтесь, Санчо, друг,- сказал цирюльник, - мы попросим вашего господина, посоветуем ему, и даже поставим на вид, как вопрос совести, чтобы он сделался императором, а не архиепископом; да ему это и будет легче по той причине, что у него больше храбрости, чем учености.

- Так оно и мне казалось, - ответил Санчо, - хотя могу сказать, что господин мой искусен во всем. Я же, со своей стороны, думаю вот что делать: просить Господа Бога направить его туда, где он мог бы лучше всего благоприятствовать себе самому, а мне оказать побольше милостей.

- Вы говорите, как умный человек, - сказал священник, - и будете поступать, как добрый христианин. Но теперь следует нам прежде всего подумать, как освободить вашего господина от бесполезной эпитимии, которую он, по вашим словам, совершает. А чтобы обсудить способ, как это сделать, и поесть, потому что уже пора, - хорошо было бы зайти нам на постоялый двор.

Санчо ответил, чтобы они шли туда, а он подождет их здесь, и потом объяснит причину, отчего он не идет с ними и не следует ему идти; но он просит их принести ему сюда чего-нибудь поесть, только горячего, также и ячменя для Росинанта. Они пошли на постоялый двор, оставив его, и немного спустя цирюльник принес ему поесть. Затем, после того как они долго обдумывали вдвоем, как могли бы они достигнуть того, чего желали, священнику пришла в голову мысль, вполне соответствующая причудам Дон Кихота и их намерению. Он сказал цирюльнику, что придумал вот что: сам он переоденется странствующей девушкой, а цирюльник пусть постарается, как сумеет, изобразить оруженосца. В таком виде они отправятся туда, где находится Дон Кихот, и священник, разыгрывая роль угнетенной и оскорбленной девушки, попросит его о милости, в которой он, как доблестный странствующий рыцарь, не может отказать. Милость же, о которой он попросит его, будет заключаться в том, чтобы Дон Кихот следовал за девушкой туда, куда она его поведет для исправления зла, нанесенного ей вероломным рыцарем; в то же время она попросит его не требовать, чтобы она сняла с лица маску, и не расспрашивать о ее делах, пока он не восстановит справедливости, нарушенной ее коварным обидчиком. Священник нимало не сомневался, что Дон Кихот согласится исполнить все, о чем бы его ни попросили под этим предлогом, и, таким образом, им удастся извлечь его оттуда и доставить в его село, где они попытаются найти какое-нибудь средство для излечения странного его умопомешательства.