Часть вторая. Глава XXII. в которой сообщается о великом приключении в пещере Монтесинос, в центре Ламанчи, доведенное до счастливого конца доблестным Дон Кихотом Ламанчским

Новобрачные приняли и угощали Дон Кихота радушно и обильно, чувствуя себя обязанными ему за рвение, выказанное им в защите их дела, и наравне с мужеством ценили и ум его, считая его Сидом по оружию и Цицероном по красноречию. Добрый Санчо подкреплял свои силы в течение трех дней за счет новобрачных, от которых узнали, что у Басилио не было предварительного уговора с Прекрасной Китерией относительно притворного нанесения им себе раны, а это была лишь хитрость Басилио, и от нее он ждал того счастливого исхода, который действительно и получился. Правда, он признался, что сообщил о своем намерении некоторым из своих друзей, чтобы они могли вовремя покровительствовать его намерению и поддержать его обман.

- Нельзя и не следует называть обманом, - сказал Дон Кихот, - то, что имеет в виду благородную цель, а соединить браком двух влюбленных - самая превосходная цель. Но при этом не следует забывать, что величайший враг, которого имеет любовь, - это голод и беспрерывная нужда; потому что любовь есть вся радость, веселье и счастье, тем более когда влюбленный обладает предметом своей любви, а нужда и бедность являются их отъявленными и упорными врагами. Все это, продолжал рыцарь, он говорит с целью повлиять на сеньора Басилио, чтобы побудить его бросить упражнения в талантах, в которых он достиг такого искусства, так как, хотя они и дают ему славу, они не дают денег, и постараться добыть себе состояние трудом и дозволенными средствами, а в них не может быть недостатка у людей осмотрительных и умных. Почтенный бедняк (если только бедный может быть почтенным), обладая красивой женой, обладает сокровищем, отняв которое, отнимают у него честь и губят ее. Красивая и добродетельная жена, муж которой беден, заслуживает быть увенчанной лаврами побед и пальмами торжества. Сама по себе красота привлекает желания всех тех, кто ее видит и знает, и как на лакомую приманку устремляются на нее королевские орлы и другие высоколетающие птицы; но если к такой красоте присоединяются еще нужда и стесненные обстоятельства, то даже вороны, коршуны и другие хищные птицы нападают на нее. И та красавица, которая остается твердой при всех этих нападениях, вполне заслуживает назваться короной своего мужа {Цитата эта из Соломона: "Добродетельная жена - корона своего мужа".}.

- Примите в соображение, рассудительный Басилио, - добавил Дон Кихот, - что, по мнению не знаю уж какого мудреца, во всем мире существует всегда лишь только одна хорошая женщина, и он советовал всякому думать и быть уверенным, что эта единственная хорошая женщина его жена, и, таким образом, жить счастливым. Я не женат и до сих пор мне и в голову не приходило быть им, - тем не менее я бы отважился дать совет тому, кто спросил бы его у меня, как искать ему женщину, на которой он хотел бы жениться. Первое, что я ему посоветовал бы, - это обратить больше внимания на ее добрую славу, чем на состояние, потому что хорошая женщина приобретает добрую славу не только потому, что она хорошая, а также и потому, что она и кажется хорошей; так как вольность и распущенность на людях больше вредят чести женщины, чем тайные проступки. Если ты введешь в свой дом хорошую женщину, тебе легко будет поддержать ее в ее добродетели и даже возвысить в этом отношении; но если ты введешь к себе в дом дурную женщину, тебе доставит большой труд исправлять ее, потому что не очень-то осуществимо перейти от одной крайности к другой. Я не говорю, что это невозможно, но считаю это трудным.

Все это Санчо слышал и сказал себе:

- Этот господин мой, когда я скажу что-нибудь толковое и существенное, обыкновенно говорит, что я мог бы взять в руки кафедру и идти проповедовать по всему миру, а я скажу о нем, что когда он начинает нанизывать изречения и давать советы, он не только мог бы взять в руки кафедру, но и по две на каждый палец и пойти по всем площадям проповедовать, что кому требуется. Черт бы тебя взял странствующим рыцарем, столько ты знаешь вещей! А я-то в душе своей думал: он может знать только то, что касается его рыцарства, но нет той вещи, где бы он не клюнул и куда бы не окунул своей ложки.

Санчо бормотал себе это под нос, довольно громко, и господин его, услыхав его, спросил:

- Что ты там ворчишь, Санчо?

- Я ничего не говорю и не ворчу,- ответил Санчо, - а только сказал про себя, что желал бы услышать то, что ваша милость сейчас говорила, прежде чем я женился; быть может, я теперь бы сказал: отвязанный бык удобно лижет себя.

- Разве твоя Тереса так плоха, Санчо? - спросил Дон Кихот.

- Она не очень плоха, - ответил Санчо, - но и не очень хороша, по крайней мере не так хороша, как я бы этого желал.

- Ты дурно поступаешь, Санчо,- сказал Дон Кихот, - говоря дурно о своей жене, которая все же мать твоих детей.

- Мы не остаемся в долгу друг перед другом, - ответил Санчо, - потому что и она говорит дурно обо мне, когда ей это вздумается, в особенности же когда она начнет меня ревновать, тогда с ней не справится и сам сатана!

Словом, они провели три дня у новобрачных, где их угощали и прислуживали им, как королям. Дон Кихот попросил лисенсиата-фехтовальщика добыть ему проводника, который провел бы его в пещеру Монтесинос, потому что у него сильное желание исследовать ее и убедиться собственными глазами, правду ли говорят во всей этой местности относительно чудес, скрытых в указанной пещере. Лисенсиат сказал, что даст ему в проводники одного своего двоюродного брата, известного ученого и большого любителя рыцарских книг, который с величайшим удовольствием доведет его до входа в пещеру и покажет ему также и озера Руидера, знаменитые не только во всей Ламанче, а даже и во всей Испании. Сказал он ему также, что он может вести с его двоюродным братом приятные беседы, так как это молодой человек, который умеет сочинять книги для печати и посвящает их принцам.

Одним словом, двоюродный брат явился верхом на жеребой ослице, вьючное седло которой было покрыто пестрым ковром или дерюгой. Санчо оседлал Росинанта, взнуздал своего Серого, хорошенько снабдил запасами свои дорожные сумки, которым в товарищи годились и сумки двоюродного брата, тоже доверху плотно набитые, и, поручив себя Богу и простившись со всеми, они пустились в путь по направлению к знаменитой пещере Монтесинос. Дорогой Дон Кихот спросил двоюродного брата, какого рода и характера его занятия, его профессия и ученые его труды. На это тот ему ответил, что по профессии он гуманист; его занятия и труды - сочинение книг для печати, и все они приносят большую пользу и не меньше развлечения государству. Одна из этих книг озаглавлена "Книга нарядов", - в ней он описывает семьсот три наряда с их цветами, девизами и шифрами, и из нее придворные рыцари могут черпать и выбирать во время торжеств и празднеств все, что им понравится, не будучи вынужденными ни у кого нищенски выпрашивать сведения и не имея нужды ломать себе голову - как принято говорить, - чтобы придумывать такие наряды, которые соответствовали бы их желаниям и намерениям, так как, - продолжал он, - я и ревнивому, и отвергнутому, и позабытому и находящемуся в разлуке даю то, что каждому приличествует и подойдет хорошо и без погрешности {Masjustas quepecadoras. Непереводимая на русский язык игра слов: слово "justas" можно перевести и как "подходящее", и как "праведное".}. У меня есть еще другая книга, которую я думаю озаглавить "Метаморфозы, или Испанский Овидий". Вымысел здесь новый и редкостный, так как, подражая Овидию в комическом тоне, я описываю, что такое была Хиральда Севильская и ангел Магдалены {Ангел св. Магдалены, подобно Хиральде Севильской, - бронзовая фигура, помещенная в виде флюгера на колокольне церкви Св. Магдалены в Саламанке.}, сточная труба Весингерра в Кордове {Открытая водосточная труба, через которую избыток воды из фонтана, называемого El Potro, в Кордове, отводился в Гвадалквивир.}, быки Гисандо, Сьерра-Морена, фонтаны Легонитос и Лавапьес в Мадриде {Эти фонтаны славились в те времена чистотой и прекрасной вкусной водой.}, не забыв и фонтанов Дель-Рихо, Дель-Каньо-Дорадо и Делла-Приора {Все эти три фонтана находились в то время в Прадо, в Мадриде, теперь же они частью переделаны или же высохли.}. И все это с относящимися к ним аллегориями, метафорами и превращениями, так что в одно и то же время эта книга и забавляет, и удивляет, и поучает. Есть у меня еще книга, которую я назвал "Добавлением к Вергилию Полидору" {Полидор Вергилий - итальянский ученый, живший в XVI в., родом из Урбино, автор очень распространенной в то время и часто переводимой книги, озаглавленной "De Inventoribus Rerum".}, где идет речь об изобретениях; тут масса учености и труда, потому что весьма существенные вещи, которые пропустил Полидор, я исследую и объясняю изящным слогом. Вергилий забыл сообщить нам, кто первый в мире получил катар, кто первый прибег к втираниям для лечения от французской болезни, - а я это объясняю очень точно и подтверждаю ссылками более чем на двадцать пять авторов. Судите теперь, милость ваша, добросовестно ли я работал, и принесет ли эта книга пользу всему миру. Санчо, который очень внимательно слушал рассказ двоюродного брата, спросил его:

- Вот что, сеньор, - и да пошлет вам Бог хорошей удачи в печатании ваших книг, - не можете ли вы мне сказать,- наверное, вы это знаете, потому что вы все знаете, - кто первый в мире почесал у себя в голове? По моему разумению, должно быть, наш праотец Адам.

- Да, вероятно, оно так и есть, - ответил двоюродный брат, - потому что не подлежит сомнению, что у Адама была голова и были волосы, а раз это так и он был первый человек в мире, должно быть, иногда он и чесал у себе в голове.

- И я тоже так думаю, - согласился Санчо, - но теперь скажите мне, кто был первый вольтижер в мире?

- По правде говоря, брат, - ответил тот, - этого я не в состоянии сейчас же решить, мне надо изучить этот вопрос, и я это и сделаю, как только вернусь к своим книгам, и дам вам ответ, когда мы в следующий раз встретимся, так как мы видимся с вами не в последний же раз.

- Вот что, сеньор, - заявил Санчо,- не трудитесь над разрешением этого вопроса, потому что мне только что пришел в голову ответ на него. Знайте же, что первым вольтижером в мире был Люцифер, когда его изгнали или низвергли из рая и он сделал прыжок до глубины ада.

- Вы правы, друг мой, - согласился двоюродный брат.

А Дон Кихот сказал:

- Этот вопрос и этот ответ не взяты из твоей головы, Санчо, а ты их слышал от кого-нибудь.

- Полноте, сеньор, - ответил Санчо, - клянусь честью, если я начну спрашивать и отвечать, я не кончу до завтрашнего дня. Поверьте, для того чтобы спрашивать нелепости и вздор, мне нет нужды идти искать помощи у соседей.

- Ты сказал больше того, Санчо, чем сам понимаешь, - заявил Дон Кихот,- потому что есть люди, которые утомляются, изучая и исследуя вещи, а эти вещи, будучи исследованы и изучены, не имеют ни на грош цены ни для ума, ни для памяти.

В этих и других приятных разговорах у них прошел весь день, а ночевать они остановились в небольшой деревеньке, и двоюродный брат сказал Дон Кихоту, что оттуда до пещеры Монтесинос не более двух миль, и если он решил побывать в ней, то надо запастись веревками, чтобы обвязать его ими и спуститься на них вглубь пещеры. Дон Кихот объявил, что если бы ему даже пришлось спуститься вглубь ада, он все же доведет дело до конца. Поэтому они купили около ста сажень веревок и на следующий день в два часа пополудни добрались до пещеры, вход в которую, хотя и широкий и просторный, но весь зарос дикими фиговыми и кизиловыми деревьями, терновником и кустарником, до того густыми и переплетенными между собой, что они совершенно затемняли и скрывали его. Увидав пещеру, Дон Кихот, двоюродный брат и Санчо спешились, и тотчас же последние двое крепко-накрепко обвязали Дон Кихота веревками, а пока они его обвязывали, Санчо сказал:

- Обратите внимание на то, что вы хотите сделать, сеньор мой. Не хороните себя заживо и не проникайте туда, где вы изобразите собой бутылку, которую спускают в колодец, чтобы ее охладить. К тому же не вас касается и не дело милости вашей исследовать то, что должно быть похуже подземной тюрьмы.

- Вяжи и молчи, - ответил Дон Кихот, - потому что такое предприятие, как это, Санчо, друг, было предназначено для меня.

Тогда проводник сказал:

- Умоляю вашу милость, сеньор Дон Кихот, смотрите хорошенько и исследуйте как бы сотней глаз, все, что встретится вам в пещере; быть может, там окажутся такие вещи, что я их помещу в мою книгу о превращениях.

- Не беспокойтесь: барабан в руках у хорошего барабанщика, - сказал Санчо.

После этих слов и когда кончили обвязывать Дон Кихота (а обвязали его не поверх вооружения, но поверх камзола), рыцарь сказал:

- С нашей стороны было неосмотрительно не запастись маленьким колокольчиком, который следовало привязать к той же веревке близко ко мне, и по звону его узнали бы, что я все еще спускаюсь и жив. Но так как это теперь уже невозможно, пусть рука Божья поведет меня.

Тотчас же он встал на колени и тихим голосом вознес молитву к небу, прося Бога помочь ему в этом, по-видимому, опасном и неслыханном приключении, после чего он громко воскликнул:

- О повелительница моих действий и поступков, несравненная и светлейшая Дульсинея Тобосская, если возможно, чтобы до слуха твоего достигли просьбы и мольбы этого твоего счастливого поклонника, именем неслыханной красоты твоей умоляю тебя внять им, так как я прошу лишь не отказать мне в благосклонности и покровительстве твоем теперь, когда я так в них нуждаюсь. Я собираюсь устремиться, низвергнуться и погрузиться в бездну, которая здесь зияет предо мной, только ради того, чтобы мир узнал - раз ты мне благоволишь,- что нет невозможности, которую бы я не предпринял и не довел до конца!

Говоря это, он приблизился к пещере, но увидел, что нельзя войти туда и спуститься иначе, как только открыв себе проход силою рук или ударами меча. Итак, обнажив меч, он стал резать и рубить непроходимый кустарник, заслонявший вход в пещеру. От шума и стука вылетело оттуда бесконечное множество большущих воронов и ворон, такими густыми полчищами и так стремительно, что они опрокинули на землю Дон Кихота; и если б он был столь же хорошим толкователем предзнаменований, как христианином - католиком, он счел бы это за дурной знак и отказался бы дать себя заточить в подобном месте.

Наконец он встал, и, видя, что не вылетает больше ни воронов, ни ночных птиц, ни летучих мышей, которые тоже вылетели вместе с воронами, Санчо и двоюродный брат отпустили веревку и стали спускать рыцаря в страшную пещеру. А когда он начал спускаться, Санчо послал ему благословение и, делая над ним тысячу крестных знамений, сказал:

- Да направит тебя Бог и Скала Франции совместно с Троицей Гаэты {Скалой Франции назывался лесистый холм вблизи Сиудад-Родриго, на вершине которого одним французом был найден чудотворный образ Божией Матери в 1434 г. С течением времени здесь был выстроен монастырь. Троицей Гаэты называлась монастырская церковь, выстроенная королем Фердинандом Арагонским на вершине мыса близ Гаэты.}, цвет, сливки и пенки странствующих рыцарей! Вот ты и спускаешься, бахвал мира, стальное сердце, медные руки! Еще раз да направит тебя Бог и пусть Он вернет тебя целым, невредимым и вне опасности к свету этой жизни, который ты оставляешь, чтобы похоронить себя в том мраке, который ты ищешь.

Почти такие же мольбы и воззвания были произнесены и двоюродным братом. Спускаясь, Дон Кихот громко кричал, чтобы они больше и больше наддавали ему веревки, и они это понемногу и делали; а когда возгласы его, раздававшиеся из пещеры, как из трубы, смолкли, все сто саженей веревки были уже спущены. Им показалось тогда, что следовало бы поднять вверх Дон Кихота, так как они не могли уже спускать его ниже. Тем не менее они подождали около получаса, по истечении которого стали тянуть назад веревку очень легко и без всякой тяжести, - признак, заставивший их прийти к заключению, что Дон Кихот остался на дне пещеры; а так как и Санчо это думал, он горько плакал и тянул веревку с большой поспешностью, чтобы узнать, так ли это. Но когда они, как им казалось, вытащили немногим больше восьмидесяти саженей веревки, то почувствовали тяжесть, что чрезвычайно их обрадовало. Наконец, при десяти саженях, они ясно увидели Дон Кихота, и Санчо подал ему голос, говоря:

- Добро пожаловать, милость ваша сеньор мой, а мы уже думали, что вы остались там на племя.

Но Дон Кихот не отвечал ни слова, и, вытащив его совсем, они увидели, что глаза его закрыты, как у спящего. Они положили его на землю и развязали, и тем не менее он не просыпался. Однако они так ворочали и переворачивали его, так трясли и двигали, что по прошествии довольно долгого времени он пришел в себя, потягиваясь, как будто проснувшись после глубокого и долгого сна. Взглянув кругом себя во все стороны как бы испуганно, он сказал:

- Бог да простит вам, друзья, что вы лишили меня самого сладостного и приятнейшего существования и зрелища, какого ни один смертный не видел и не испытывал. Действительно, теперь я вполне понял, что радости земной жизни мелькают, как тень, и проходят, как сон, или вянут, как полевые цветы. О несчастный Монтесинос! О тяжело раненый Дурандарте! О злополучная Белерма! О плачущая Радиана и вы, не знавшие светлой доли дочери Руидера, волнами вод своих доказывающие, сколько слез пролили прекрасные ваши глаза!

Санчо и двоюродный брат слушали слова Дон Кихота, произносившего их так, как будто бесконечное горе вырывает их у него из души. Они стали умолять его объяснить им то, что он сказал, и рассказать, что он видел в том аду.

- Адом называете вы его? - спросил Дон Кихот. - Не называйте его так, потому что он не заслуживает этого, как вы сейчас и увидите.

Он попросил чтобы ему дали что-нибудь поесть, так как чувствует сильнейший голод. Разостлали на зеленой траве дерюгу с вьючного седла двоюродного брата, вынули запасы из дорожных сумок и втроем в добром мире и согласии одновременно позавтракали и поужинали. Когда сняли дерюгу-скатерть, Дон Кихот Ламанчский сказал:

- Никто не вставай, и все слушайте меня со вниманием!