Часть вторая. Глава XXVIII. где идет речь о вещах, которые - по словам Бен-Енхели - узнает тот, кто прочтет эту главу, если прочтет ее внимательно

Доблестный бежит, когда измена обнаружена, и благоразумный герой бережет себя для лучшего случая. Эта истина оправдалась на Дон Кихоте, который, уступая ярости крестьян и злым намерениям негодующего вооруженного отряда, показал ему пятки, поднимая пыль и забыв о Санчо и об опасности, в которой он его оставил, и удалился настолько, насколько ему казалось нужным, чтобы быть здравым и невредимым. Санчо следовал за ним, лежа поперек своего осла, как уже было сообщено. Наконец он догнал его, когда уже пришел в себя, и, догнав, упал с Серого к ногам Росинанта, весь взволнованный, ушибленный и избитый. Дон Кихот спешился, желая осмотреть его раны, но, увидав, что он с ног до головы цел, сказал ему достаточно сердито:

- В недобрый час показали вы, Санчо, свое искусство реветь по-ослиному, и где же вы слышали, что в доме повешенного хорошо говорить о веревке? Какой аккомпанемент можно было ждать на вашу музыку ослиного рева, как не удары дубиной? Благодарите еще Бога, Санчо, что они вас благословили палкой, а не сделали per signum crucis {Крестного знамения (лат.).} на вас ножом.

- Я не в состоянии отвечать теперь, - возразил Санчо, - и мне кажется, что за меня достаточно ясно говорит избитая спина моя. Сядемте верхом и уедем отсюда. О моем ослином реве я умолчу, но не могу умолчать о том, что странствующие рыцари бегут, оставив во власти врага добрых своих оруженосцев, измолотых, как порошок бирючины или как пшеничное зерно.

- Не бежит тот, кто отступает, - ответил Дон Кихот, - так как ты должен знать, Санчо, что доблесть, не опирающаяся на благоразумие, называется безумной отвагой, а подвиги безумно-отважного приписываются скорее его удаче, чем мужеству. Итак, я признаю, что отступил, но не бежал; и в этом я подражал многим доблестным людям, сберегавшим себя для лучших времен, чем и полны истории, о которых я теперь умолчу, так как они и тебе не принесут пользы, и мне не доставят удовольствия.

Между тем Санчо уж взобрался на своего Серого с помощью Дон Кихота, который тоже сел на Росинанта, и они направились тихим шагом в тополевую рощицу, видневшуюся на расстоянии четверти мили оттуда. Время от времени Санчо испускал глубокие вздохи и болезненные стоны, а когда Дон Кихот спросил у него о причине столь горького его сокрушения, он ответил, что с основания спинного хребта до последнего шейного позвонка у него все болит, так что он чуть не теряет сознание.

- Причина этой боли, - ответил Дон Кихот, - заключается, без сомнения, в том, что палка, которой тебя ударили, была очень длинная и широкая, и попала по всей твоей спине, захватив те части, которые у тебя болят; а если бы она попала дальше, боль была бы еще сильнее.

- Ей-богу, - воскликнул Санчо,- ваша милость вывела меня из большого сомнения и разъяснила мне его в самых милых выражениях! Клянусь моим телом, неужели причина моей боли столь таинственна, что оказалось нужным объяснить мне, что у меня болит все то, куда попала палка? Если бы у меня болели щиколотки, еще можно было бы стараться отгадать, отчего они заболели, а если болят места, по которым меня били, тут, кажется, и гадать-то нечего. По чести говоря, сеньор господин мой, чужая беда висит на волоске, - и каждый день для меня открывается все больше, как мало я могу ждать от сообщества с вами; так как, если в этот раз вы дали меня избить палкой, в другой раз и еще сто раз мы вернемся к подбрасываньям на одеяле и к другим играм, которые, если они теперь нагрели мне спину, в другой раз доберутся и до моих глаз. Гораздо лучше я бы сделал (только я варвар и не сделаю ничего хорошего во всю мою жизнь), гораздо лучше я бы сделал, повторяю снова, если б вернулся к себе домой, к моей жене и к моим детям и содержал бы ее и воспитывал бы их тем, что Богу было бы угодно послать мне, а не шел бы вслед за вашей милостью по непроходимым дорогам, по путям и тропинкам, где их нет и следа, плохо пивши и еще хуже евши. Затем поговорим о спанье: отмерьте, брат оруженосец, себе семь футов земли и, если желаете больше, отмерьте еще столько же - это вполне в вашей власти - и растянитесь во все свое удовольствие. Пусть бы я увидел сожженным и обращенным в порошок первого, который пустился в это странствующее рыцарство или по крайней мере первого, который пожелал быть оруженосцем у таких глупцов, какими, должно быть, были все прежние странствующие рыцари. О теперешних не говорю ничего, так как по той причине, что ваша милость в их числе, я их уважаю, и я знаю также, что ваша милость во всем, что говорит и думает, еще на градус более сведущая, чем сам дьявол.

- Готов биться об хороший заклад, Санчо, - сказал Дон Кихот, - что теперь, когда ты говоришь, и никто тебя не останавливает, у тебя ничего не болит во всем твоем теле. Говори, сын мой, все, что тебе взбредет в голову и попадет на язык, так как, ради того чтобы ты не чувствовал боли, я сочту за удовольствие досаду, которую на меня наводят твои дерзости. И если ты уже так сильно желаешь вернуться к себе домой, к своей жене и к детям, боже сохрани, чтобы я тебе помешал в этом. У тебя мои деньги, - рассчитай, сколько времени прошло с тех пор, как мы в третий раз выехали из нашего местечка, подумай, сколько ты можешь и должен получать в месяц жалованья и уплати его себе из собственных рук.

- Когда я служил у Томэ Карраско, - ответил Санчо, - отца бакалавра Сансона Карраско, хорошо известного вашей милости, - то получал в месяц два червонца и кроме того харчи. Не знаю сколько мне следует получать с вас, хотя хорошо знаю, что у оруженосца странствующего рыцаря больше дела, чем у работника землепашца. Ведь мы, работающие у крестьян, сколько бы ни работали днем и как бы нам ни было плохо, вечером получаем теплый ужин и спим в постели, в которой я не спал с тех пор, как служу вашей милости, исключая короткого времени, проведенного нами в доме дона Диего де Миранды, а также угощения, которое я получил, сняв пену с великанов-горшков Камачо, и когда я ел, пил и спал в доме Басилио. Все же остальное время я спал на жесткой земле под открытым небом, подвергаясь тому, что называют суровостью непогоды, и питался я оскребками сыра и хлебными корками, пил одну лишь воду из ручьев и источников, встречавшихся нам в пустынных местах, где мы с вами скитались.

- Я признаю, - заявил Дон Кихот, - что все, что ты говоришь, Санчо, правда, - но сколько же, по твоему мнению, должен я тебе заплатить сверх того, что ты получал у Томэ Карраско?

- На мой взгляд, - сказал Санчо,- если бы ваша милость прибавила мне еще по два реала в месяц, я бы считал, что мне хорошо платят. Это относится к жалованью за услуги мои; что же касается возмещения за данное мне слово и обещание вашей милости наградить меня губернаторством острова, было бы справедливо, чтобы вы прибавили мне еще шесть реалов, что в общем составило бы тридцать реалов.

- Очень хорошо, - возразил Дон Кихот, - и соразмерно с жалованием, которое ты себе назначил и временем нашего отъезда из села, - именно двадцать пять дней - разочти, Санчо, сколько я всего тебе должен и уплати, как я уже говорил, себе из собственных рук.

- О, клянусь моим телом! - воскликнул Санчо. - Ваша милость очень ошибается в своем счете, потому что относительно обещанного острова надо считать с того дня, как ваша милость впервые обещала мне его, по настоящую минуту.

- Сколько же времени тому назад я тебе обещал остров, Санчо? - спросил Дон Кихот.

- Если мне не изменила память,- ответил Санчо, - должно быть, прошло более двадцати лет, тремя днями больше или меньше.

Дон Кихот ударил себя ладонью по лбу и от души рассмеялся, говоря:

- Не прошло и двух месяцев за все время наших разъездов и путешествия моего в Сьерра-Морену, а ты говоришь, Санчо, что уже двадцать лет, как я обещал тебе остров? Теперь я скажу, что ты хотел бы все мои деньги, которые у тебя находятся, истребить себе на жалованье; и если это так и тебе это по вкусу, с этого часа бери мои деньги, и пусть они идут тебе на добрую пользу, так как, чтобы избавиться от столь дурного оруженосца, я рад буду остаться бедным и без гроша. Но скажи мне, исказитель правил оруженосцев странствующего рыцарства, где ты видел или читал, чтобы какой-нибудь оруженосец странствующего рыцаря торговался со своим господином, говоря: вы должны дать мне столько-то или столько-то в месяц жалования, чтобы я служил вам? Окунись, окунись, негодяй, трус и чудовище - всем этим ты мне кажешься, - окунись, говорю я, в mare magnum {Великое море (лат.).} рыцарских историй, и, если найдешь там, что хоть один оруженосец говорил или думал то, что ты сейчас говорил, ты можешь пригвоздить это мне ко лбу и в придачу можешь четыре раза отпечатать свои пять пальцев на моем лице в знак презрения. Поверни за поводья или за недоуздок Серого и возвращайся к себе домой, потому что ни одного шагу дальше отсюда ты не сделаешь со мной. О хлеб, плохо отплаченный! О обещания, дурно помещенные! О создание, более похожее на животное, чем на человека! Теперь, когда я думал дать тебе положение, и такое, чтобы тебя наперекор твоей жене называли "сеньория", ты бросаешь меня? Теперь ты уходишь, когда я пришел к твердому и властному решению сделать тебя обладателем лучшего острова в мире? Словом, как ты сам говорил не раз, - мед не для осла и т. д. {Мед не для рта осла - испанская поговорка.} Осел ты есть, ослом ты будешь, и ослом останешься до конца своей жизни, так как я про себя думаю, что последний твой час настанет раньше, чем ты увидишь и поймешь, что ты животное.

Санчо смотрел на Дон Кихота, не спуская с него глаз все время, пока тот осыпал его этими упреками, и почувствовал такое раскаяние, что слезы выступили у него на глазах, и он слабым и печальным голосом сказал:

- Сеньор мой, признаю, что для того, чтобы быть вполне ослом, мне недостает лишь одного - хвоста. Если вашей милости угодно привесить его мне, я сочту, что он тут у места, и буду служить вам за осла во все дни моей остальной жизни. Простите мне, милость ваша, сжальтесь над моим неразумием и примите во внимание, что знаю я мало, и если говорю много, это происходит скорей от слабости, а не от злобы. Но кто грешит и исправляется, на милость Божью полагается.

- Я бы удивился, Санчо, если бы ты не примешал в свой разговор какой-нибудь пословицы. Ну, хорошо, прощаю тебя, только с тем, чтобы ты исправился и впредь не был бы таким любителем собственной выгоды; а старайся расширить свои кругозор и ободрить и поддержать себя надеждой на исполнение моих обещаний, которое хотя бы и замедлилось, но не невозможно.

Санчо ответил, что он так и сделает, хотя бы ему пришлось черпать силу из своей слабости. После того они въехали в тополевую рощу, и Дон Кихот расположился у подножия вяза, а Санчо - у подножия бука, - так как эти и тому подобные деревья всегда имеют подножие и не имеют рук. Санчо провел ночь мучительно, потому что боль от удара дубиной чувствовалась сильнее в ночной сырости, а Дон Кихот провел ее в беспрерывных воспоминаниях. Тем не менее сон закрыл обоим им глаза, а с появлением зари они продолжали свои путь, направляясь к берегам знаменитого Эбро, где с ними приключилось то, что будет рассказано в следующей главе.