Часть вторая. Глава LXXI. О том, что случилось с Дон Кихотом и его оруженосцем по дороге в их деревню

Побежденный и утомленный дорогой Дон Кихот ехал очень грустный по одной причине и очень веселый - по другой. Грусть его была вызвана его поражением, а веселость - мыслью о чудесной силе Санчо, которая была проявлена в деле воскрешения Алтисидоры, хотя он с некоторой неохотой старался убедить себя, что влюбленная девушка действительно умерла. Санчо же ехал, нимало не веселый, так как его огорчало то, что Алтисидора не сдержала своего обещания подарить ему рубашки, и, думая и передумывая об этом, он сказал своему господину:

- По правде говоря, сеньор, я самый несчастный из всех докторов, какие только есть на свете. Ведь обыкновенно врачи, даже уморив больного, которого лечили, желают, чтобы им заплатили за их труд, а состоит он лишь в том, что они ставят подпись на клочке бумаги для лекарств, которое приготовляют-то не они, а аптекарь, и вот вам и весь сказ; а мне, которому чужое здоровье стоит пощечин, щипков, уколов булавками, капель крови и ударов бичом, мне не платят ни гроша. Но я клянусь: если мне дадут на руки другого какого-нибудь больного, прежде чем я его вылечу, придется мне подмазать руки, потому что поп тем и живет, что обеднею поет, и я не могу верить, чтобы небо одарило меня обладаемой мною чудесной силой, для сообщения ее другим так себе, ни за что ни про что, даром.

- Ты прав, Санчо, друг,- сказал Дон Кихот, - и Алтисидора поступила очень дурно, не дав тебе обещанных ею рубашек; и хотя сила, которою ты обладаешь, была тебе gratis data {Даром дана (лат.).}, так как она не стоила тебе никакой науки, но больше науки то, что тело твое претерпело мученичество. Относительно меня могу сказать тебе: если бы ты желал получить плату за свое бичевание для снятия чар с Дульсинеи, я дал бы тебе, что следует; но не знаю, хорошо ли подойдет плата для лечения, и я не желал бы, чтобы вознаграждение помешало целительной силе лекарства. Тем не менее мне кажется, что, попытавшись, мы ничего не потеряем. Скажи, Санчо, сколько ты желал бы получить, и тотчас же начни бичевать себя и заплати себе чистоганом, и из собственных рук, так как мои деньги у тебя.

Услыхав это предложение, Санчо, широко, на целую пядь, раскрыл глаза и уши, дал в душе согласие добровольно бичевать себя и сказал своему господину:

- Хорошо, сеньор, я готов удовлетворить вашу милость в том, что вы желаете, и желаете к моей выгоде, так как любовь к моим детям и моей жене заставляет меня казаться корыстолюбивым. Скажите мне, ваша милость, сколько вы мне дадите за каждый удар, который я себе нанесу?

- Если бы я должен был вознаградить тебя, Санчо, - сказал Дон Кихот,- сообразно с тем, что заслуживает величина и значительность этого лечения, ни сокровищ Венеции, ни россыпей Потаси не было бы достаточно, чтобы заплатить тебе. Прими в расчет то, что у тебя есть из моих денег, и назначь цену каждому удару.

- Всего ударов, - ответил Санчо,- три тысячи триста с чем-то; из них я уже нанес себе пять, а все остальное за мной. Пусть эти пять ударов войдут в число с "чем-то", и давайте говорить о трех тысячах трехстах ударах. Если считать по куартильо {Cuartillo - четверть реала.} за каждый удар - а меньше я не возьму, хотя бы и весь мир настаивал на том, - это составит три тысячи триста куартильос, или три тысячи куартильос будет тысяча пятьсот полуреалов, которые составят семьсот пятьдесят реалов, а за триста ударов выйдет сто пятьдесят полуреалов, или семьдесят пять реалов. Прибавив их к первым семистам пятидесяти, выйдет общий итог восемьсот двадцать пять реалов. Эту сумму я возьму из тех денег вашей милости, которые имеются у меня, и вернусь к себе домой богатый и довольный, хотя и сильно избитый, потому что нельзя поймать форели... {No se toman truchas - a bragas enjutas ("He поймаешь форели, не замочив штанов") - поговорка, лишь первую часть которой приводит Санчо.} больше ничего не скажу.

- О благословенный Санчо! О милейший Санчо! - воскликнул Дон Кихот. - Как оба мы, Дульсинея и я, сочтем себя обязанными служить тебе весь остаток жизни нашей, который нам дарует небо! Если ей будет возвращен прежний ее вид (потому что невозможно, чтобы он не был возвращен ей), ее несчастье окажется счастьем и мое поражение - величайшим торжеством. Но скажи, Санчо, когда думаешь ты приняться за бичевание, так как, если ты поторопишься с ним, я прибавлю тебе сто реалов.

- Когда? Непременно сегодня ночью, - сказал Санчо. - Устройте лишь так, ваша милость, чтобы мы провели ее в поле, под открытым небом, и я растерзаю себе свое тело.

Наступила ночь, которой Дон Кихот ждал с величайшей тревогой в мире, так как ему казалось, что в колеснице Аполлона сломаны колеса и день длиннее обыкновенного, точь-в-точь как это бывает с влюбленными, которые никак не могут согласовать время со своими желаниями. Наконец они очутились среди прекрасных деревьев, стоявших несколько в стороне от большой дороги, где, сняв седло с Росинанта и вьюк с Серого, они растянулись на зеленой траве и поужинали из запасов Санчо. Смастерив из узды Росинанта и недоуздка Серого крепкий и гибкий бич, Санчо отошел шагов на двадцать от своего господина по направлению к нескольким буковым деревьям. Видя, с какой решимостью и твердостью он уходит, Дон Кихот сказал ему:

- Смотри, друг, не избей себя вдребезги; делай промежуток между одним и другим ударом; не спеши так сильно дойти до конца пути, чтобы в середине дороги у тебя не захватило дыхание; я хочу сказать, не принимайся за дело так ретиво, чтобы лишиться жизни прежде, чем ты не дойдешь до требуемого числа ударов. И чтобы ты не проиграл игру из-за одной карты больше или меньше, я буду стоять в стороне и считать на этих моих четках удары бичом, которые ты будешь наносить себе. Пусть небо покровительствует тебе, как того заслуживает доброе твое намерение.

- Хорошего плательщика не тревожит внесенный им залог, - ответил Санчо, - я думаю так нанести себе удары, чтобы мне было больно, но чтобы я не убил себя, в чем и должна состоять суть этого чуда.

Он тотчас же обнажил себя до поясницы и, схватив бич, стал наносить удары, а Дон Кихот принялся считать их. Около шести или восьми ударов нанес себе Санчо, когда шутка показалась ему тяжкой, а цена за нее очень дешевой; итак, остановившись немного, он сказал своему господину, что ошибся, потому что каждый из таких ударов должен быть оценен в полреала, а не в четверть.

- Продолжай, Санчо, друг, и не падай духом, - сказал Дон Кихот, - потому что я удваиваю ставку.

- В таком случае, - заявил Санчо,- отдаю себя в руки Божьи, и пусть сыплются удары!

Однако он перестал наносить их себе по спине, а хлопал по деревьям, но время от времени он так стонал, что, казалось, с каждым из этих стонов у него вырывалась душа из тела. И так как у Дон Кихота она была нежная, то, опасаясь, чтобы Санчо не лишился жизни и вследствие его неосторожности рыцарь не лишился бы возможности достигнуть цели своих желаний, он сказал:

- Заклинаю тебя жизнью, друг, пусть дело пока остановится на этом, потому что лекарство мне кажется слишком суровым, и было бы хорошо принимать его лишь время от времени: ведь и Самора не была взята в один час. Ты, если я верно считал, нанес себе уже более тысячи ударов, и этого пока достаточно, так как, говоря попросту, осел несет нагрузку, но не перегрузку.

- Нет, нет, сеньор, - ответил Санчо, - пусть про меня не скажут: "Деньги получил, и руки отрубил". Отойдите опять немного, милость ваша, и дайте мне нанести себе еще хоть тысячу ударов, потому что в два приема мы покончим с делом, и у нас еще останется излишек.

- Если ты в столь прекрасном расположении, - сказал Дон Кихот, - да поможет тебе небо; делай свое дело, а я отойду.

Санчо вернулся к своему занятию со столь великим рвением, что он уже со многих деревьев содрал кору, до того беспощадно он наносил себе удары; наконец, возвысив голос и нанеся чудовищный удар по буковому дереву, он воскликнул: "Здесь умрет Самсон и все, кто с ним". Дон Кихот тотчас же прибежал на звук этого жалобного крика и на удар безжалостной плети и, схватив скрученный недоуздок, служивший Санчо бичом, сказал:

- Да не допустит судьба, Санчо, друг, чтобы ради моего удовольствия ты лишился жизни, столь необходимой для пропитания твоей жены и детей твоих. Пусть Дульсинея подождет лучшего случая, потому что я буду держаться в пределах близкой надежды и подожду, чтобы ты собрался с новыми силами для окончания этого дела ко всеобщему удовольствию.

- Если милость ваша, сеньор мой, этого желаете, - ответил Санчо, - пусть так и будет; и накиньте мне на плечи ваш плащ: я весь в поту и не хотел бы простудиться, так как впервые бичующиеся подвергаются этой опасности.

Дон Кихот так и сделал и, оставшись сам в одном камзоле, прикрыл своим плащом Санчо, который проспал до тех пор, пока его не разбудило солнце: и тогда они продолжали свой путь, который закончили на этот день в местечке, находившемся оттуда на расстоянии трех миль. Они спешились у гостиницы, каковой ее и признал Дон Кихот, а не замком с глубокими рвами, башнями, спускными решетками и подъемными мостами, потому что после поражения он судил о всех вещах с большим благоразумием, как о том и будет сообщено теперь. Его поместили в комнате внизу, где вместо кожаных занавесей {Guadameciles - нечто вроде драпри из золоченой кожи, введенных в употребление в Испании маврами, образчики которых еще можно видеть в некоторых старых домах и теперь.} виднелась старая разрисованная саржа, как это в обычае в деревнях. На одной из этих занавесей было в высшей степени грубо намалевано от руки похищение Елены, когда смелый гость увез ее от Менелая; а на другом куске саржи была изображена история Дидоны и Энея: Дидона стояла на высокой башне и как бы махала полупростыней убегающему гостю, который уплывал по морю на фрегате или бригантине. На двух этих картинах можно было рассмотреть, что Елена идет не очень-то неохотно, потому что она улыбалась исподтишка и плутовски, но красивая Дидона, по-видимому, роняла из глаз слезы величиною с грецкий орех. Увидав это, Дон Кихот сказал:

- Эти две сеньоры были донельзя несчастны тем, что родились не в этот век, а я несчастнее всех, так как родился не в их век, потому что, если бы я встретился с Парисом и Энеем, ни Троя не была бы сожжена, ни Карфаген не был бы разрушен, так как одним тем, что я убил бы Париса, можно было бы избегнуть всех этих несчастий.

- Готов биться о заклад, - сказал Санчо, - что уже в скором времени не окажется ни одной питейной, ни одного постоялого двора, трактира или цирюльни, где бы не увидели намалеванными рисунков из истории наших подвигов. Но я желал бы, чтобы их расписали руки иного, лучшего живописца, чем тот, который намалевал эти картины.

- Ты прав, Санчо, - сказал Дон Кихот, - так как этот художник похож на Орбанеха, живописца, жившего в Убеде и который, когда его спросили, что он рисует, ответил: "То, что выйдет", и если случайно он рисовал петуха, то подписывал под ним: "Это петух", чтоб не думали, что это лисица. В таком же роде, Санчо, должен быть, как кажется, живописец или писатель - потому что это одно и то же, - издавший в свет недавно вышедшую историю нового Дон Кихота, намалевавший или написавший то, что выйдет; или, быть может, он похож на поэта, в былые годы бывавшего при дворе, по имени Маулеон, который мгновенно отвечал на все, что у него спрашивали, и когда у него кто-то спросил, что значит "Deum de Deo" {Божье от Бога (лат.).}, он ответил: "De donde diere" {Пусть даст, где хочет дать (иск.).}. Но оставив это в стороне, скажи мне, Санчо, намерен ли ты снова нанести себе град ударов этой ночью и желаешь ли, чтобы это произошло под крышей или под открытым небом?

- Ей-ей, сеньор, - ответил Санчо,- что касается тех ударов, которые я намерен нанести себе, это может быть сделано одинаково как под крышей, так и в поле, хотя тем не менее я бы предпочел, чтоб это случилось под деревьями, потому что мне кажется, что они как бы товарищи мне и удивительно помогают переносить мое мученье.

- Нет, это не должно быть так, Санчо, друг, - ответил Дон Кихот, - а чтобы ты набрался сил, отложим это до времени прибытия в нашу деревню, куда мы приедем самое позднее послезавтра.

Санчо ответил, пусть будет, как угодно его господину, но что он со своей стороны хотел бы покончить все дело сгоряча, и пока горячо и пока мельница в ходу, так как в промедлении часто кроется опасность, и Бога проси, а молотком стучи, и одно "бери" лучше двух "я дам тебе", и воробей в руке лучше сокола на лету.

- Довольно пословиц, Санчо, ради единого Бога, - сказал Дон Кихот, - потому что, кажется, ты возвращаешься к sicut era {Как было вначале (лат.).}; говори ясно, просто, незапутанно, как я часто советовал тебе, и ты увидишь, как один хлеб покажется тебе за сто.

- Не знаю, что за несчастье мое такое, - ответил Санчо, - потому что я не умею сказать ничего рассудительного без пословицы и нет той пословицы, которая бы мне не казалась рассудительной. Но я исправлюсь, если смогу.

И на этом разговор их кончился в тот раз.