Часть первая. Глава XV. в которой рассказывается о несчастном приключении, случившемся с Дон Кихотом при встрече с несколькими злобными янгуэсами[1]

[1] Обитатели Янгуэсского округа в провинции Риола, в Старой Кастилии. И теперь еще они же большей частью занимаются извозом.

Мудрый Сид Амет бен-Енхели рассказывает, что, когда Дон Кихот простился со своими хозяевами и со всеми присутствовавшими на похоронах пастуха Грисостомо, он и его оруженосец отправились в тот самый лес, куда, как они видели, удалилась пастушка Марсела. Но, проискав ее там больше двух часов и не найдя, они наконец очутились на лугу, покрытом зеленой травой. Вблизи его журчал прохладный и свежий ручеек, пленивший их, и они соблазнились провести здесь часы сиесты {Сиеста - послеобеденный сон или полуденный отдых.}, укрывшись от полуденного зноя. Дон Кихот и Санчо спешились, и, предоставив ослу и Росинанту пастись во всю их волю на лугу, покрытом обильной травой, они достали дорожные сумки, и без всякой церемонии, в добром мире и согласии господин и слуга сели и стали истреблять все, что там нашлось. Санчо не позаботился спутать ноги Росинанту, так как считал его столь добронравным и степенным, что все кобылы с пастбищ Кордовы не смогли бы совратить его с правого пути. Но судьба и дьявол - который не всегда спит - устроили так, что на этом лугу пасся табун галицийских кобыл, принадлежавших нескольким галицийским погонщикам, а у них в обычае делать в полдень привал со своими животными в местах, изобилующих травой и водой, и та поляна, где как раз находился Дон Кихот, была очень подходящая и для галицийских погонщиков. Случилось, однако, что Росинант почувствовал охоту позабавиться с сеньорами кобылами, и лишь только он их почуял, как совершенно противно своим обычаям и природе он, не спрашивая позволения у господина, мелкой, проворной рысцой направился сообщить им о своей потребности. Но кобылы, по-видимому, больше желали пастись, чем чего-либо другого, и приняли его ударами копыт и стали грызть зубами, так что разорвали ему подпругу, и он стоял голый, без седла. Однако чувствительнее всего для него оказалось то, что погонщики, увидав его насильственные покушения на кобыл, подбежали к нему с дубинами и так немилосердно стали бить его, что он свалился на землю в весьма жалком состоянии. В это время Дон Кихот и Санчо, увидавшие, как били Росинанта, прибежали, запыхавшись, и Дон Кихот сказал, обращаясь к Санчо:

- Насколько я вижу, друг Санчо, эти люди не рыцари, а чернь, низкий сброд; говорю это потому, что ты в полном праве помочь мне в справедливой моей мести за обиду, нанесенную на наших глазах Росинанту.

- Какая тут к черту месть, - ответил Санчо, - если их больше двадцати, а нас два или, пожалуй, всего лишь полтора человека?

- Один я стою сотни, - возразил Дон Кихот и, не тратя больше слов, обнажил меч и устремился на погонщиков. То же сделал и Санчо Панса, возбужденный и воспламененный примером своего господина. Дон Кихот с первого разу нанес одному из погонщиков удар, которым разрубил бывшее на том кожаное полукафтанье, а также и значительную часть плеча. Галицийцы, увидав, что с ними так жестоко расправляются всего лишь два человека, а их самих так много, схватили дубины и, окружив своих противников, с величайшим ожесточением и пылом стали осыпать их градом ударов. Правда, что со вторым ударом Санчо уже лежал на земле, и то же случилось и с Дон Кихотом, которому не помогли ни ловкость его, ни мужество. Судьбе было угодно, чтобы он упал к ногам Росинанта, который все еще не мог подняться, из чего легко вывести заключение, как ужасно действуют дубины в руках рассерженных крестьян. Когда галицийцы увидели, какую они заварили кашу, они с величайшей поспешностью навьючили своих кобыл и продолжали путь, оставив двух искателей приключений распростертыми на земле в очень незавидном состоянии и еще худшем расположении духа.

Первым пришел в себя Санчо Панса. Увидав, что он лежит рядом со своим господином, он слабым и жалобным голосом проговорил:

- Сеньор Дон Кихот, ах, сеньор Дон Кихот!

- Чего ты желаешь, брат Санчо? - отозвался Дон Кихот таким же слабым и жалобным голосом, как и Санчо.

- Я хотел бы, если б это было возможно, - сказал Санчо Панса, - чтобы ваша милость дала мне глотка два бальзама Фео-Бласа {Вместо Фиерабраса.}, в случае если он у вас под рукой. Быть может, он окажется таким же целебным для перелома костей, как и для ран.

- Если б я имел его здесь - несчастный я, - чего же бы еще недоставало нам, - ответил Дон Кихот. - Но клянусь тебе, Санчо Панса, честью странствующего рыцаря, что не позже двух дней (если только судьба не решит иначе) бальзам этот будет в моем распоряжении, или же у меня перестанут действовать руки.

- А как вы думаете, ваша милость, сколько потребуется времени, чтобы мы были в состоянии двигать ногами? - спросил Санчо Панса.

- О себе могу сказать, - ответил избитый рыцарь Дон Кихот, - что не сумею определить этому срок, но во всем случившемся виноват я сам, потому что мне не следовало обнажать меча против людей, которые не были, подобно мне, посвящены в рыцари. Итак, я думаю, что в наказание за то, что я нарушил рыцарские законы, бог сражений допустил, чтобы эта кара постигла меня. Вот почему, Санчо Панса, ты должен обратить внимание на то, что я сейчас скажу, так как это очень важно для обоюдного нашего, твоего и моего, благополучия, именно: если ты увидишь, что подобный сброд начнет оскорблять нас, не жди, чтобы я обнажил против них свой меч,- этого я никогда больше не сделаю, - а вынимай свой и руби им сколько душе твоей угодно. Если же на помощь и в защиту им явятся рыцари, я сумею со всей своею мощью защитить тебя и отразить их. Ты ведь на тысяче примеров и опытов видел, до чего простирается доблесть этой моей сильной руки.

Вот каким заносчивым стал бедный сеньор после своей победы над храбрым бискайцем. Но это предупреждение господина не очень-то понравилось Санчо Пансе, так что он не удержался, чтобы не ответить ему:

- Сеньор, я человек тихий, спокойный и миролюбивый и могу снести какую бы то ни было обиду, потому что имею жену и детей, которых я должен прокормить и воспитать. Итак, я тоже предупреждаю вашу милость (потому что не вправе приказывать), что я никоим образом не стану обнажать меча ни против простолюдина, ни против рыцаря, и что отныне и впредь я - пред лицом Божьим - прощаю всякую обиду и оскорбление, которые мне нанесли или могут нанести люди знатного или низкого рода, богатые или бедные, из дворян или податного сословия {Pechero (исп.) - человек платящий pecho, подать, от которой дворяне (идальго) были освобождены.}, одним словом, какого бы ни было звания или положения.

Услыхав это, его господин ответил ему:

- Желал бы я, чтобы у меня не занимало дыхание, и я мог бы говорить без затруднения, и чтобы боль в боку несколько утихла, и я был бы в состоянии объяснить тебе, Санчо, как сильно ты ошибаешься. Слушай, несчастный грешник: если бы судьба, столь неблагоприятная нам до сих пор, вдруг повернулась в нашу сторону и паруса наших желаний так окрепли, что мы быстро и беспрепятственно вошли бы в гавань одного из тех островов, который я тебе обещал, - что сталось бы с тобой, если бы, после того как я завоевал его и назначил тебя губернатором, ты сделал бы невозможным это свое назначение тем, что ты не рыцарь, не желаешь им быть и не имеешь ни мужества, ни намерения мстить за нанесенные тебе обиды и защищать свои владения? Ведь ты должен знать, что в королевствах и провинциях, недавно завоеванных, жители вовсе не так спокойны и не так преданы своему новому повелителю, чтобы можно было не опасаться каких-нибудь вспышек с целью еще раз изменить существующий строй и попытать счастье в перевороте, как принято говорить. Вот почему необходимо, чтобы новый владетель обладал умом и искусством управлять, а также и мужеством, чтобы, смотря по обстоятельствам, нападать или защищаться.

- В только что случившихся с нами обстоятельствах, - ответил Санчо, - я желал бы обладать тем умом и мужеством, о которых говорила ваша милость; но, клянусь вам честью бедного человека, мне более нужны припарки, чем разговоры. Попытайтесь, ваша милость, не удастся ли вам встать на ноги, и тогда мы поможем поднять Росинанта, хотя он этого и не заслуживает, так как был главной причиной избиения нашего. Никогда я не ждал ничего подобного от Росинанта, которого считал таким же целомудренным и миролюбивым, каков я сам. Но справедливо говорят, что надо много времени, чтобы хорошенько узнать людей, и что в жизни нет ничего вполне достоверного. Кто бы мог сказать, что после страшных ударов меча, которыми милость ваша наградила того несчастного странствующего рыцаря, так быстро и неожиданно последует этот великий ураган палочных ударов, обрушившийся на наши плечи?

- Твои плечи, Санчо, - сказал Дон Кихот, - должно быть, еще привычны к такого рода ураганам, но мои, с детства прикрытые тонким голландским полотном, очевидно, более чувствительны к ужасам этой катастрофы. И если бы я не воображал - что я говорю, воображал, - если бы не знал наверное, что все подобные невзгоды тесно связаны с рыцарским званием, я бы здесь же и умер от одной лишь досады.

На это оруженосец ответил:

- Сеньор, если такие несчастия составляют жатвы, собираемые рыцарством, скажите мне, ваша милость, часто ли они следуют одна за другой, или же в какие-нибудь известные сроки, потому что, мне думается, после двух таких жатв мы окажемся негодными для третьей, если только Бог, в бесконечной Своей милости, не придет нам на помощь.

- Знай, друг Санчо, - ответил Дон Кихот, - что жизнь странствующих рыцарей подвержена тысяче опасностей и невзгод; но точно так же в их непосредственной власти не более и не менее как сделаться императорами и королями, как это доказывается примерами многих и различных рыцарей, история которых мне хорошо известна. И я мог бы теперь - если бы не препятствовала мне боль - рассказать тебе о некоторых рыцарях, завоевавших только благодаря своему мужеству то высокое положение, о котором я сейчас говорил, и эти же самые рыцари испытывали перед тем и после того всякого рода невзгоды и неприятности. Так, мужественный Амадис Галльский очутился во власти своего врага, волшебника Аркалая, который, как это достоверно известно, однажды привязал пленного рыцаря к столбу на дворе и нанес ему более двухсот ударов вожжами своей лошади. А безымянный, но заслуживающий полного доверия автор рассказывает, как рыцарь Феб попал в западню, раскрывшуюся у него под ногами в одном замке, и он, падая, очутился в глубоком подземелье, связанный по рукам и ногам, а здесь ему поставили то, что принято называть клистиром, из ледяной воды и песка, отчего он чуть не умер; и если бы в этой великой беде ему не помог один волшебник - его большой приятель, - то бедному рыцарю пришлось бы плохо. Так что и я не прочь кое-что претерпеть в обществе стольких хороших людей, которые вынесли более тяжкие оскорбления, чем вынесенные нами теперь. Мне бы хотелось, чтобы ты, Санчо, знал, что раны, нанесенные случайно находившимся в руках орудием, не считаются позорными; это изложено в законе о поединках в следующих ясных выражениях: если башмачник ударит другого колодкой, которую держит в руках, то, хотя эта колодка на самом деле такое же дерево, как и палка, тем не менее нельзя сказать, что тот, кого хватили колодкой, был бит палкой. Говорю это, чтобы ты не думал, что мы - если нас и помяли в этой схватке - тем самым опозорены, потому что оружие, которым эти люди нас так немилосердно избили, было не что иное, как колья, и ни у одного из них - насколько мне помнится - не было ни шпаги, ни меча, ни кинжала...

- Они не дали мне времени, - ответил Санчо, - так подробно рассмотреть это; едва я взялся за свою Тисону {Название одного из мечей Сида, другой его меч назывался Колада.}, как те люди благословили меня по спине своими кольями так, что у меня потемнело в глазах, ноги подкосились, и я свалился туда, где теперь лежу и где меня вовсе не тревожит мысль, были ли или нет оскорблением полученные палочные удары, а лишь беспокоит боль от этих ударов, которые останутся так же глубоко запечатлены в моей памяти, как и на моих плечах.

- Тем не менее я должен тебе сказать, брат Панса, - ответил Дон Кихот,- что нет воспоминания, которого не истребило бы время, и нет горя, которого не исцелила бы смерть.

- Но какое же может быть большее несчастье, - возразил Панса, - как то, когда приходится ждать, чтобы время его истребило и смерть положила ему конец? Если б несчастье наше было из числа тех, которые излечиваются двумя-тремя пластырями, дело обстояло бы еще не так худо; но мне кажется, что не хватило бы пластырей целого госпиталя, чтобы дать ему хороший оборот.

- Оставь это и собери все свои слабые силы, Санчо - ответил Дон Кихот,- я сделаю то же, и посмотрим, что с Росинантом, потому что, как мне сдается, на беднягу обрушилась наибольшая доля нашей беды.

- Удивляться тут нечему, ответил Санчо, - ведь, и он тоже странствующий рыцарь; удивляюсь я лишь тому, что мой осел остался цел и ничем не поплатился; тогда как мы поплатились ребрами.

- Счастье всегда оставляет в несчастьях открытой одну дверь, чтобы дать им облегченье, - сказал Дон Кихот. - Говорю это потому, что твой ослик может заменить мне теперь Росинанта и довезти меня до какого-нибудь замка, где мне перевяжут раны. Я же вовсе не считаю позорным ехать на осле, так как, помнится, где-то читал, что добрый старый Силен - наставник и воспитатель веселого бога смеха - при въезде в стовратный город весьма удобно сидел верхом на прекраснейшем осле.

- Должно быть, он действительно, как говорит ваша милость, сидел верхом, сказал Санчо, - но большая разница: сидеть ли верхом или лежать поперек осла, как мешок с навозом.

На это Дон Кихот ответил:

- Раны, полученные в сраженье, приносят скорее честь, чем лишают ее. Поэтому, друг Панса, не возражай мне больше, но, как я уже говорил, постарайся подняться на ноги, усади меня, как тебе покажется лучше, на твоем осле, и уедем отсюда прежде, чем спустится ночь и застигнет нас в этой пустынной местности.

- Но я слышал от вашей милости,- сказал Санчо, - что странствующим рыцарям приличествует большую часть года спать в лесах и пустынных местностях и они считают это за большое счастье для себя.

- Это случается, - ответил Дон Кихот, - тогда, когда они не могут поступить иначе или же когда они влюблены; последнее настолько верно, что бывали рыцари, которые проводили по два года на скале, подвергаясь все время зною, и стуже, и всякой непогоде, и об этом не знали их дамы. Одним из таких рыцарей был Амадис, когда он, назвавшись Бельтенеброс {Красавец во мраке, или погруженный во мрак.}, удалился на Пенья Побре и провел там, не знаю, восемь ли месяцев или восемь лет - точно не помню, - достаточно, что он там был, подвергаясь эпитимии за, не знаю какое, огорчение, причиненное ему его дамой, сеньорой Орианой. Но оставим это, Санчо, и поспеши, прежде чем с ослом не приключилось такой же беды, как с Росинантом.

- Это уж было бы черт знает что,- сказал Санчо, и, испуская из себя тридцать "ой", шестьдесят вздохов, и послав сто двадцать проклятий по адресу того, кто его сманил, он кое-как приподнялся, но, остановившись на полдороге, стоял согнутый, как турецкий кривой лук, не будучи в состоянии окончательно выпрямиться, несмотря на свои старания. Он взнуздал и оседлал осла, тоже несколько сбившегося с дороги при чрезмерной свободе того дня. Затем он поднял Росинанта, который, если б обладал даром слова, наверное, не отстал бы в жалобах от Санчо и от своего господина. В заключение Санчо устроил Дон Кихота на осле, привязал позади него Росинанта и, взяв осла за уздечку, медленно поплелся по тому направлению, где, как ему казалось, должна была пролегать большая дорога. Едва прошел он коротенькую милю, как судьба - направлявшая его дела от хорошего к лучшему - вывела его на большую дорогу, и он издали увидел постоялый двор, который, к досаде Санчо, но к удовольствию Дон Кихота, этот последний принял за замок. Санчо настаивал на том, что это постоялый двор, а Дон Кихот уверял, что замок, и спор их был так продолжителен, что они, не окончив его, успели добраться до постоялого двора, куда Санчо без дальнейшей проверки и въехал со всей своей запряжкой.