Часть вторая. Глава XXXII. Об ответе, который Дон Кихот дал своему порицателю, и о других серьезных и веселых происшествиях

Встав и дрожа с ног до головы, как человек, принявший ртуть {Temblando come un azogado - см. примеч. на с. 177.}, Дон Кихот, волнуясь и заикаясь, сказал:

- Место, где я нахожусь, присутствие вот этих знатных лиц и уважение, которое я всегда имел и имею к сану вашей милости, сдерживают и связывают по рукам мой справедливый гнев; итак, вследствие того что я сейчас сказал, а также зная - как и все это знают, - что оружие носящих рясы - то же самое, как и оружие женщин, именно язык, я буду сражаться моим языком в равном бою с вашей милостью, от которой можно было бы ждать скорее добрых советов, чем гнусных упреков. Благочестивое и благожелательное порицание должно проявляться иным образом и иными путями. Порицая меня публично и столь резко, вы по меньшей мере перешли все границы доброго увещевания, так как это последнее основано скорее на мягкости, чем на резкости. И нехорошо, ничего не зная о грехе, за который порицаешь, бранить совершившего его без дальнейших околичностей глупцом и сумасшедшим. Если не так, скажите мне, милость ваша, за которое из моих безумств, замеченных вами, вы осуждаете и порицаете меня и велите мне вернуться домой, заняться хозяйством и заботой о жене и детях, даже не зная, есть ли они у меня? И разве ничего другого не требуется, как войти каким бы то ни было путем в чужие дома, чтобы властвовать над его хозяевами, и, воспитавшись в четырех стенах какой-нибудь семинарии, не видав света дальше, чем на двадцать или на тридцать миль в окрестности, развязно предписывать законы рыцарству и судить о странствующих рыцарях? Или, быть может, бесполезное занятие и дурно потраченное время - то, которое тратится в странствиях по свету не в поисках сладостей жизни, а в поисках тернистого пути, по которому доблестные поднимаются к престолу бессмертия? Если бы меня причислили к глупцам рыцари, великодушные, возвышенные, высокорожденные, я бы счел это за неисправимое оскорбление; но если меня считают простаком книжники, которые никогда не вступали на путь рыцарства и не следовали по нему, до этого мне нет дела ни на грош. Рыцарь я есть и рыцарем умру, если будет угодно Всевышнему. Некоторые идут по обширному поприщу надменного честолюбия, другие - низкой и раболепной лести, иные - вводящего в обман лицемерия, и очень немногие - по дороге истинной веры; а я, руководясь моей звездой, иду по узкой тропе странствующего рыцарства и, исполняя свое призвание, презираю земные блага, но не честь. Я мстил за угнетенных, исправлял зло, карал дерзость, побеждал великанов и попирал ногами чудовищ. Я влюблен, но настолько лишь, насколько это обязательно для странствующего рыцаря, и, будучи влюбленным, принадлежу не к числу порочных, а к числу воздержных, платонических. Намерения мои направлены всегда к хорошей цели, именно: делать всем добро и никому не делать зла. Заслуживает ли тот, кто так думает, кто так поступает и кто так живет, именоваться глупцом, скажите вы, ваши высочества светлейший герцог и герцогиня.

- Клянусь Богом, хорошо сказано! - воскликнул Санчо. - Не говорите ничего больше, милость ваша сеньор мой и господин, в свою защиту, так как больше этого ничего в мире нельзя ни сказать, ни придумать, ни настаивать. К тому же, если этот сеньор отрицает - как он это отрицал, - что на свете и были, и есть странствующие рыцари, что удивительного, если он ничего не знает о вещах, о которых он говорил?

- Быть может, - спросил священник, - вы, брат, тот Санчо Панса, которому, как говорят, господин его обещал губернаторство острова?

- Да, я тот и есть, - ответил Санчо, - тот, который заслуживает его не хуже другого. Я принадлежу к тем, о которых говорят: "К добрым пристал и сам добрым стал", а также: "Ни с кем ты родился, а с кем ты ужился"; и еще: "Кто к хорошему дереву прислоняется, хорошей тенью прикрывается". Я прислонился к хорошему господину и уже долгие месяцы пребываю в его обществе и сделаюсь подобным ему, если Богу угодно будет; и да здравствует он, и да здравствую я, так как ни у него не будет недостатка в империях, которыми он будет управлять, ни у меня в островах, где я буду губернаторствовать.

- Конечно, нет, Санчо, друг, - сказал тогда герцог, - потому что я от имени сеньора Дон Кихота предлагаю вам губернаторство одного из принадлежащих мне островов, и довольно-таки значительного.

- Встань на колени, Санчо, - сказал Дон Кихот, - и поцелуй ноги его светлости за оказанную тебе милость!

Санчо так и сделал; но, видя это, духовник поднялся из-за стола страшно рассерженный и сказал:

- Клянусь рясой, надетой на мне, я вынужден признать, что ваша светлость столь же безрассудна, как и эти два грешника. Как же не быть им безумными, если те, кто в здравом уме, превозносят их безумие! Оставайтесь, ваша светлость, с ними, но пока они будут у вас, я предпочитаю сидеть дома, избавляя себя от труда порицать то, что я не могу изменить.

И, не говоря больше ни слова, он бросил есть и ушел, не обращая внимания на просьбы герцогской четы; впрочем, герцог не очень-то и настаивал, так как ему мешал говорить смех, вызванный у него столь безрассудным гневом священника. Кончив смеяться, герцог сказал Дон Кихоту:

- Вы, милость ваша сеньор Рыцарь Львов, ответили так великолепно, что нет вам больше повода желать удовлетворения в том, что хотя и могло бы казаться, но никоим образом не есть оскорбление, потому что, подобно тому как не могут оскорблять женщины, не могут оскорбить и духовные лица, как это вашей милости лучше моего известно.

- Совершенно верно, - сказал Дон Кихот, - и причина та, что, кто не может быть оскорбленным, не может и оскорбить никого. Женщины, дети и духовные лица, так как они не в состоянии защищаться, хотя бы их и обидели, не могут быть оскорблены, потому что между обидой и оскорблением именно и существует эта разница, как лучше моего известно вашей светлости. Оскорбление идет со стороны того, кто его может нанести, кто наносит его и поддерживает, а обиду может причинить всякий без того, чтобы обида превратилась в оскорбление. Например, идет кто-нибудь спокойно по улице; на него набрасывается человек десять вооруженных и бьют его палкой; он обнажает меч и исполняет свой долг; но многочисленность его противников препятствует и не дозволяет ему выполнить свое намерение, то есть отомстить им. Этот человек будет обижен, но не будет оскорблен. То же может подтвердить и другой пример: к человеку, стоящему спиной, подходит кто-нибудь сзади и наносит удар палкой, но, ударив его, не ждет, а убегает; пострадавший бросается за ним, однако не может догнать его. Получивший удар палкой окажется обиженным, но не оскорбленным, потому что оскорбление необходимо поддержать. Если тот, кто ударил, хотя бы он это и сделал коварным образом, обнажил бы меч, остался на месте и ждал бы своего врага, побитый был бы одновременно и обижен, и оскорблен: обижен - потому что его изменнически ударили, оскорблен - так как тот, кто это сделал, поддержал сделанное им, остался спокойно на месте и не бежал. Итак, по законам проклятой дуэли я могу быть обиженным, но не оскорбленным, потому что дети, так же как и женщины, не помнят зла, не могут бежать, и нет им причины оставаться ждать; то же и посвятившие себя служению святой религии, потому что эти три разряда людей не имеют оружия, ни наступательного, ни оборонительного; и хотя по законам природы они вынуждены защищать себя, но не вынуждены нападать на кого бы то ни было. И если я только что говорил, что мог бы считать себя обиженным, теперь я скажу, что никоим образом, потому что тот, кто не может быть оскорблен, тем менее может оскорбить. По этой причине я не должен обижаться и не обижаюсь на то, что тот добрый человек мне говорил, а только желал бы, чтобы он подождал немного и я мог бы дать ему понять, в каком он заблуждении, думая и говоря, что на свете не было и нет странствующих рыцарей. Если б это услышал Амадис или кто-либо из его бесчисленных потомков, я знаю, что его милости пришлось бы плохо.

- И я тоже клянусь в этом, - сказал Санчо, - они угостили бы его таким ударом меча, что раскололи бы сверху донизу, как гранатовое яблоко или перезрелую дыню. Не такие они были, чтобы спокойно сносить подобного рода шутки! Клянусь крестным знамением, если бы Рейнальдо де Монтальбан услышал речи этого человечка, он так шлепнул бы его по рту, что тот целых три года не сказал бы больше ни слова; только пусть бы он тронул их, - и он увидел бы, что не ушел бы из их рук.

Герцогиня умирала со смеху, слушая слова Санчо, и ей казалось, что он более забавен и более сумасшедший, чем его господин, и многие в то время придерживались этого же мнения. Наконец Дон Кихот успокоился, обед кончился, и, когда сняли скатерть, в столовую вошли четыре девушки: одна с серебряным тазом, другая с рукомойником, тоже серебряным, третья с двумя, очень тонкими и необычайной белизны полотенцами, а четвертая, у которой были до локтей засучены рукава, держала в своих белых руках (а они, несомненно, были белые) круглый кусок неаполитанского мыла. Девушка с тазом подошла к Дон Кихоту и подставила изящным движением ему под бороду таз. Рыцарь, не говоря ни слова, хотя и удивленный такой церемонией, подумал, что, должно быть, в обычае той местности мыть вместо рук бороду. Поэтому он, как только мог, вытянул свою бороду, и тотчас же полилась вода из кувшина, а девушка с мылом торопливо намылила ему бороду, покрыв точно снежными хлопьями - потому что мыльная пена была так же бела, как снег, - не только бороду, но и

все лицо послушного рыцаря и глаза его, так что он был вынужден их закрыть. Герцог и герцогиня, которых не предупредили обо всем этом, ждали, чем кончится столь странное омовение. Девушка-цирюльник, покрыв лицо и бороду Дон Кихота слоем мыльной пены толщиной в три вершка, сделала вид, что ей не хватило воды, и велела девушке с кувшином пойти принести ее, так как сеньор Дон Кихот подождет. Девушка так и сделала, и рыцарь остался сидеть с самой странной и возбуждающей смех наружностью, которую только можно вообразить себе. Все присутствовавшие - а их было немало - смотрели на него с его вытянутой на пол-аршина необычайно смуглой шеей, с закрытыми глазами и с бородой, густо намыленной, - и было большим чудом и доказательством ума, что они могли удержаться от смеха. Девушки, придумавшие эту шутку, стояли, опустив глаза, не смея взглянуть на своих господ, а тех разбирала и досада, и смех, и они не знали, что им делать: наказать ли прислугу за дерзость или же наградить за удовольствие, доставленное им зрелищем Дон Кихота в таком виде. Наконец вернулась девушка с рукомойником, и омовение Дон Кихота окончилось; та прислужница, у которой были полотенца, тщательно вытерла и высушила ему бороду, и все четыре девушки, низко поклонившись ему и сделав глубокий реверанс, собрались уходить; но герцог, боясь, чтобы Дон Кихот не заметил, что над ним подшутили, подозвал девушку с тазом и сказал ей:

- Идите вымойте и меня, только смотрите, чтобы у вас хватило воды.

Догадливая и ловкая девушка подошла к герцогу и, подставив ему под бороду таз, как она это сделала с Дон Кихотом, быстро намылила, вымыла, вытерла и осушила ему бороду, и, сделав реверанс, все они удалились. После узнали, что герцог клялся: если бы они не вымыли его, как вымыли Дон Кихота, он наказал бы их за дерзость, которую, однако, они умно исправили, намылив и ему бороду.

Санчо внимательно следил за церемониями этого омовения и сказал про себя: "Помоги боже! Не в обычае ли в этой местности мыть бороды так же и оруженосцев, как и рыцарей, потому что, клянусь Богом и душой моей, мне это очень нужно; и даже если бы прошлись по моей бороде бритвой, я бы это счел за еще большее благодеяние".

- Что вы говорите про себя, Санчо? - спросила герцогиня.

- Я говорю, сеньора, - ответил он, - что при других княжеских дворах я всегда слышал, будто, снимая скатерть, подают воду для рук, а не щелок для бороды; и поэтому хорошо долго жить, чтобы многое видеть, но говорят также, что тот, кто долгую жизнь живет, немало горя познает, хотя пройти через одно из таких омовений - скорее удовольствие, чем горе.

- Не печальтесь, друг Санчо, - сказала герцогиня, - я распоряжусь, чтобы мои девушки вымыли вам бороду и даже всего вас в щелоке, если бы это понадобилось.

- Я удовольствуюсь одной бородой, - ответил Санчо, - по крайней мере теперь, а там, со временем, как бог даст.

- Слышите, дворецкий, - сказала герцогиня, - о чем просит добрый Санчо, и исполните его желание в точности.

Дворецкий ответил, что он во всем готов служить сеньору Санчо, и с этими словами он ушел обедать и увел с собою Санчо. Герцог, герцогиня и Дон Кихот остались сидеть за столом, разговаривая о многих и различных вещах, имеющих, однако, отношение к военному делу и к странствующему рыцарству. Герцогиня обратилась к Дон Кихоту с просьбой описать и изобразить - так как, по-видимому, у него хорошая память - красоту и внешность сеньоры Дульсинеи Тобосской, которая, судя по распространившейся молве о ее красоте, несомненно, должна быть самым очаровательным созданием на всем земном шаре и даже во всей Ламанче. Дон Кихот глубоко вздохнул, услыхав о желании герцогини, и сказал:

- Гели бы я мог вынуть свое сердце и выложить его здесь перед глазами вашего высочества, на столе и на блюде, язык мой был бы избавлен от труда говорить то, что едва можно вообразить себе, так как ваша светлость увидела бы запечатленным там образ сеньоры Дульсинеи; но как могу я отважиться изобразить и описать точка в точку и черту за чертой красоту несравненной Дульсинеи? Это бремя, требующее иных плеч, чем мои, предприятие, заняться которым надлежало бы кисти Паррасия, Тимантеса и Апеллеса и резцу Лизиппа, чтобы нарисовать ее на полотне и изобразить в мраморе и бронзе, и Цицероново или Демосфеново красноречие, чтобы восхвалить ее.

- Что означает Демосфеново, сеньор Дон Кихот? - спросила герцогиня. - Это слово такое, которого я еще никогда в жизни не слышала.

- Демосфеново красноречие, - ответил Дон Кихот, - все то же, как если бы сказать красноречие Демосфена, равно и Цицероново красноречие означает красноречие Цицерона, так как эти два человека были величайшими ораторами в мире.

- Оно так и есть, - сказал герцог,- а вы выказали свое невежество в этом вопросе. Тем не менее сеньор Дон Кихот доставил бы нам большое удовольствие, если бы описал сеньору Дульсинею, так как, я уверен, даже в наброске слегка и в общих очертаниях она выйдет у него такой, что самые красивые позавидуют ей.

- Я непременно бы это сделал,- ответил Дон Кихот, - если бы недавно приключившееся с нею несчастие не изгладило из моей памяти представление о ней. Несчастье же это таково, что я скорей готов оплакивать ее красоту, чем описывать ее, так как вы должны знать, ваши высочества, что, когда я некоторое время тому назад отправился к ней, чтобы поцеловать ей руки и заручиться ее благословением, благоволением и разрешением для третьего моего выезда, я нашел ее не такой, какой искал. Нашел я ее заколдованной и превращенной из принцессы в крестьянку, из красавицы - в урода, из ангела - в дьявола, из благоуханной - в чумную, из утонченной - в грубую, из скромной - в попрыгунью, из света - в тьму, - словом, из Дульсинеи Тобосской - в крестьянку из Саего {См. примечание на с. 636.}.

- Помоги боже, - воскликнул тут громким голосом герцог, - кто же тот, который сделал столько зла миру? Кто отнял у сеньоры Дульсинеи красоту, радовавшую ее, изящество, составлявшее ее прелесть, и скромность, делавшую ей честь?

- Кто? - ответил Дон Кихот. - Кто же иной, как не злобный волшебник, из числа многих завистливых, преследующих меня, - проклятое это племя, рожденное в мир, чтобы затмевать и уничтожать подвиги добрых и возвеличивать и окружать блеском дела злых? Волшебники преследовали меня, волшебники преследуют меня и будут преследовать до тех пор, пока они меня и мои высокие рыцарские подвиги не свергнут в глубокую бездну забвения; и они вредят мне и ранят меня там, где видят, что для меня наиболее чувствительно, так как отнять у странствующего рыцаря его даму - значит отнять у него глаза, которыми он смотрит, солнце, освещающее его, и опору, которая его поддерживает. И раньше я часто говорил, и теперь повторяю снова, что странствующий рыцарь без дамы все равно что дерево без листьев, здание без фундамента и тень без того тела, которое ее бросает.

- Ничего нельзя возразить против этого, - сказала герцогиня, - но если тем не менее можно верить истории сеньора Дон Кихота, недавно при всеобщем одобрении появившейся на свет божий, из нее - если я верно помню - можно заключить, что ваша милость никогда не видела сеньору Дульсинею и такой сеньоры и нет на свете, а она просто-напросто создание фантазии, так как она родилась и возникла в воображении вашей милости и вы сами украсили ее теми прелестями и совершенствами, какими пожелали.

- По этому поводу можно было бы многое сказать, - ответил Дон Кихот. - Бог знает, есть ли Дульсинея на свете, или нет ее, фантастична ли она или нет, - это такие вещи, исследование которых не может быть доведено до самого основания. Не я создал ее, и не в моем воображении родилась она, хотя и носится перед моими глазами такой, какой приличествует быть сеньоре, одаренной качествами, которые могут прославить ее на весь мир; а именно: она должна быть прекрасна без пятнышка, горда без высокомерия, влюблена, но в пределах скромности, любезна из учтивости, учтива по благовоспитанности и, наконец, знатного происхождения, так как при благородной крови красота блещет и сияет на более высоких ступенях совершенства, чем в красавицах низкого происхождения.

- Это так и есть, - подтвердил герцог, - но пусть сеньор Дон Кихот даст мне разрешение сказать ему то, к чему меня вынуждает история его подвигов, которую я читал, а из нее следует, что если даже допустить существование Дульсинеи в Тобосо или вне его и то, что красота ее достигает той высочайшей степени совершенства, как ваша милость описала нам, но относительно знатности происхождения она не может встать на один уровень ни с Орианами, ни с Аластрахареясами {Аластрахарея - дочь Амадиса Галльского, Мадасима - королева, Ориана - возлюбленная Амадиса.}, ни с Мадасимами и другими подобными, которыми полны истории, хорошо известные вашей милости.

- На это я могу сказать, - ответил Дон Кихот, - что Дульсинея - дочь своих дел, что добродетели облагораживают кровь и добродетельного низкорожденного нужно уважать и ценить больше порочного высокорожденного; сверх того, у Дульсинеи есть такого рода герб, который может дать ей притязания подняться хотя бы до сана королевы с короной и скипетром, так как достоинства красивой и добродетельной женщины в состоянии совершить еще большие чудеса, чем эти, и хотя не формально, а по существу в ней самой заключается самая завидная судьба.

- Признаю, сеньор Дон Кихот,- заявила герцогиня, - что во всем, что сказала ваша милость, вы стоите твердой ногой и, как говорится, со свинцовым отвесом в руках и что отныне и впредь я поверю и заставлю верить всех в моем доме, даже, если бы понадобилось, и герцога, моего сеньора, что в Тобосо есть Дульсинея, что она жива и поныне, знатного происхождения и достойна того, чтобы такой рыцарь, как сеньор Дон Кихот, служил ей, а это наивысшее, что я умею и могу сказать в похвалу ей. Но я не могу не высказать некоторое сомнение и не могу не чувствовать какую-то словно досаду против Санчо Пансы. Сомнение мое заключается в том, что в вышеуказанной истории сообщается, будто упомянутый Санчо Панса застал упомянутую сеньору Дульсинею, когда он ей отвез письмо от имени вашей светлости, за просеиванием пшеницы, и к тому же, как повествует история, это была красная пшеница, - подробность, вызывающая во мне сомнение в знатности происхождения сеньоры Дульсинеи. На это Дон Кихот ответил: - Сеньора моя, я должен сказать вашему высочеству, что все или большая часть вещей, случающихся со мной, выходят из обычных пределов происшествий, случающихся с другими странствующими рыцарями, не знаю, благодаря ли неисповедимым велениям судьбы или же вследствие злобы, питаемой ко мне каким-либо завистливым волшебником. Теперь уже доказано, что все или большинство знаменитых странствующих рыцарей были наделены разными преимуществами: одни не могли подвергнуться очарованию, другие обладали таким неуязвимым телом, что их нельзя было ранить, как, например, знаменитый Роланд, один из двенадцати пэров Франции, о котором рассказывают, будто его могли ранить только на подошве левой ноги и никаким иным оружием, только острием толстой булавки. Итак, когда Бернардо дель Карпио убил его в Ронсевале, он, видя, что ничего не может поделать с ним мечом, поднял его на руках с земли и задушил, вспомнив тогда, как Геркулес задушил ужасного великана Антея, который, как говорили, был сыном Земли. Из сказанного я хотел бы вывести заключение, что, быть может, и я обладаю каким-нибудь из подобных же преимуществ, - не тем, чтобы меня нельзя было ранить, так как опыт уже не раз доказал мне, что у меня тело нежное и вполне уязвимое; не тем, чтобы я не мог быть очарован, так как я уже видел себя засаженным в клетку, куда никакая власть в мире не была бы в состоянии засадить меня, если б не могущество волшебства. Но, с тех пор как я освободился от него, я склонен думать, что уже никакое волшебство не может нанести мне вреда; и таким образом эти волшебники, видя, что они не в состоянии устремить низкие свои проделки на меня, устремляют месть свою на то, что мне всего дороже, и хотят лишать меня жизни, отравив жизнь Дульсинеи, которою я дышу. Поэтому я думаю, что, когда мой оруженосец явился к ней с поручением от меня, они превратили ее в крестьянку, занятую столь грубой работой, как просеивание пшеницы; но я уже говорил, что та пшеница вовсе не была красная и не пшеница, а жемчужины Востока. В доказательство этой истины сообщу вашим великолепиям, как недавно, проезжая через Тобосо, я не мог найти там дворцов Дульсинеи, а вслед за тем, когда оруженосец мой Санчо ее увидел в настоящем ее облике - то есть самой первой красавицей в мире, - она явилась передо мной грубой и уродливой крестьянкой и говорила очень глупо, хотя она и олицетворение ума. А так как я не очарован и не могу им быть по здравому рассуждению, то очарована, оскорблена, превращена, искажена и изменена она; на ней отомстили мне мои враги и из-за нее мне придется жить, проливая беспрерывные слезы, пока наконец я не увижу ее в первоначальном ее виде. Все это я сказал, чтобы никто не обращал внимания на слова Санчо о просеивании и чистке пшеницы Дульсинеей, так как, если они превратили ее в моих глазах, неудивительно, что они и ему подменили ее. Дульсинея знатна, хорошего происхождения, из благородных родов Тобосо, которые там многочисленны, древние и превосходные; и не подлежит сомнению, что от них немалая доля перешла и к несравненной Дульсинее, из-за которой родное ее село будет славным и достопамятным в грядущих веках, как это случилось с Троей благодаря Елене, с Испанией - благодаря Каве, но только более похвальным образом и более почетной славой. С другой стороны, я желал бы обратить внимание ваших высочеств на то, что Санчо Панса - один из самых забавных оруженосцев, когда-либо служивших странствующему рыцарю. Иной раз он проявляет простоту до того остроумную, что разобраться в том, прост ли он или же остроумен, доставляет немалое удовольствие. У него бывают выходки такого рода, что его можно было бы принять за плута, и рядом такие оплошности, которые подтверждают его глупость. Он во всем сомневается и всему верит. Когда мне кажется, что он бесповоротно погрузился в бездну глупости, он появляется с такими умными вещами, которые возносят его к небесам. Словом, я бы не променял его на другого оруженосца, хотя бы мне дали в придачу целый город; и поэтому я в сомнении, хорошо ли будет послать его на губернаторство, которое ваше высочество пожаловали ему, хотя я и усматриваю в нем некоторую способность к управлению, и, если б еще немного отшлифовать ему ум, он также успешно справился бы с каким угодно губернаторством, как король с следуемыми ему податями. Тем более что по разным примерам нам известно, что не требуется ни большого искусства, ни большой учености для того, чтобы быть губернатором, так как у нас, в Испании, их сотня, - которые едва умеют читать, а губернаторствуют они, как соколы {Очевидно, ирония.}. Вся суть дела в том, чтобы иметь хорошие намерения и доброе желание всегда поступать по справедливости, потому что не будет недостатка в людях, которые дадут им совет и укажут, что делать, как в случаях, когда губернаторы - люди военные, неученые и чинят суд с помощью заседателей. Я посоветовал бы ему подкупов не брать и нрав своих не уступать и еще другие маленькие вещи, которые пока храню про себя и в свое время выскажу их на пользу Санчо и к выгоде острова, которым он будет управлять.

На этом месте разговор герцога, герцогини и Дон Кихота был прерван дошедшими до их слуха громкими голосами и большим шумом во дворце, и вдруг в зал вбежал Санчо, сильно испуганный, с кухонной тряпкой вместо нагрудника, а за ним - много мальчиков, или, вернее говоря, кухонных плутов, и другой мелкий люд. Из них один нес маленькую лоханку с водой, по цвету и недостатку чистоты которой видно было, что это помои. Тот, с лоханью, следовал за Санчо и преследовал его, стараясь изо всех сил поднести и подставить ему лоханку под бороду, а другой поваренок делал вид, что хочет вымыть ее ему.

- Что это такое, братцы? - спросила герцогиня. - Что это такое? Что вы хотите делать с этим добрым человеком? Как? И вы не приняли во внимание, что он назначен губернатором?

На это плут цирюльник ответил:

- Сеньор этот не желает дать себя умыть, как это у нас в обычае, и как умылся герцог, мой господин, и сеньор, его господин.

- Нет, я желаю, - ответил Санчо сильно разгневанный, - но я хотел бы, чтобы это делали более чистыми полотенцами, более чистой водой и не такими грязными руками, потому что нет такой большой разницы между мной и моим господином, чтоб его мыли водой ангелов {Agua de angeles ("вода ангелов") - так называлась вода, надушенная амброй и разными другими эссенциями; она употреблялась в те времена для полоскания рта и мытья рук за столом знатных людей.}, а меня - щелоком дьявола. Обычаи разных стран и княжеских дворцов тогда лишь хороши, когда они не причиняют неприятности, а обычай омовения, который в употреблении здесь, хуже бичеванья кающихся {У кающихся было тогда в обычае бичеваться в Страстную неделю на улицах, очищая себя таким образом от грехов, и в народе это называлиjabonadura ("намыливанием").}. Борода у меня чистая, я не нуждаюсь в такого рода освежении, и тому, кто подойдет ко мне, чтобы вымыть или прикоснуться хоть до одного волоска на моей голове, - я хочу сказать, в моей бороде, говоря с должным уважением, - я нанесу такой удар кулаком, что он застрянет у него в черепе, потому что все эти церемонии и намыливания похожи скорее на издевательства, чем на любезность, оказываемую гостям.

Герцогиня умирала со смеху, видя гнев Санчо и слушая его речи; но Дон Кихоту не доставило большого удовольствия смотреть на Санчо, украшенного такой скверной пестрой тряпкой и окруженного столь многочисленным кухонным штатом; итак, отвесив глубокий поклон герцогу и герцогине, как бы спрашивая у них разрешения говорить, он спокойным голосом обратился к этому сброду с словами:

- Гей вы, сеньоры кабальеросы! - Пусть милости ваши оставят в покое этого малого и вернутся туда, откуда пришли или куда им будет угодно, потому что оруженосец мой так же чист, как и всякий другой, а эти лоханки для него не подходящая посуда! Послушайтесь моего совета и оставьте его в покое, так как ни он, ни я не понимаем такого рода шуток.

Санчо перехватил у своего господина слово и продолжал, говоря:

- Пусть только подойдут шутить шутки над деревенщиной, и я так же стерплю это, как и то, что теперь ночь. Пусть несут сюда гребень или что хотят и скребут мне эту бороду, и если выищут что-нибудь оскорбительное для чистоты, пусть остригут меня крест-накрест.

Тогда герцогиня, не переставая смеяться, заявила:

- Санчо Панса во всем прав, что он говорил, и будет прав во всем, что скажет. Он чист и, как он говорит, не имеет надобности мыться; и если наш обычай ему не нравится, душа его в его власти; тем более что вы, служители чистоты, оказались чрезмерно нерадивыми, небрежными, и не знаю, не сказать ли мне дерзкими, когда для такой особы и для такой бороды вместо таза и рукомойников из чистого золота и голландских полотенец принесли деревянную лохань и кухонные тряпки. Но, несомненно, вы люди злые, невоспитанные и не можете, этакие вы негодяи, скрыть своей зависти к оруженосцам странствующих рыцарей.

Плуты поваренки и даже мажордом, бывший вместе с ними, подумали, что герцогиня действительно говорит серьезно; итак, они сняли тряпку с груди Санчо

и, оставив его в покое, ушли, смущенные и сконфуженные. Как только Санчо увидел, что спасся от этой величайшей, как ему казалось, опасности, он бросился на колени перед герцогиней и сказал:

- От больших сеньор ждешь и больших милостей; за ту, которую ваше высочество мне теперь оказала, я не могу отплатить меньшим, как только желанием видеть себя посвященным в странствующие рыцари, чтобы всю свою жизнь отдать на служение столь знатной сеньоре. Я крестьянин; имя мое - Санчо Панса; я женат, имею детей и служу оруженосцем. Если чем-либо из всего этого могу служить вашему высочеству, не успеет ваша светлость приказать, как уже приказание будет исполнено мной.

- Сейчас видно, Санчо, - сказала герцогиня, - что вы научились быть учтивым в школе самой учтивости; сейчас видно, хотела я сказать, что вы воспитались под руководством Дон Кихота, который не может не быть сливками учтивости и цветом церемонии или церемоний, как вы говорите. Да будет благо такому господину и такому слуге: один - путеводная звезда странствующего рыцарства, другой - звезда оруженосечьей верности. Встаньте, Санчо, друг, я заплачу вам за вашу учтивость тем, что попрошу сеньора моего герцога, чтобы он как только можно скорей наделил вас обещанным им вам губернаторством.

На этом прекратился разговор, и Дон Кихот ушел для послеобеденного отдыха. Герцогиня же попросила Санчо, если ему не особенно хочется спать, провести время сиесты с нею и с ее девушками в очень прохладной зале. Санчо ответил, что хотя он действительно имеет обыкновение спать летом четыре или пять часов после обеда, но в угоду ее светлости он изо всех сил постарается не спать сегодня и придет к ней, повинуясь ее приказанию.

С этими словами он ушел. Герцог же подтвердил прежнее свое распоряжение, чтобы обращение с Дон Кихотом, как со странствующим рыцарем, не отступало ни на одну точку от церемониала, по которому, как рассказывают, обходились со старинными странствующими рыцарями.