Часть вторая. ГЛАВА XXXV. в которой продолжается рассказ об указании, полученном Дон Кихотом относительно снятия чар с Дульсинеи, и сообщаются другие изумительные происшествия
Они увидели, как под такт приятной музыки приближается к ним колесница из числа тех, которые называют триумфальными, запряженная шестью серыми мулами, покрытыми попонами из белого полотна. На каждом из этих мулов сидел верхом кающийся, тоже одетый весь в белое, с восковым зажженным факелом в руках. Колесница была в два и даже в три раза больше предыдущих, а по бокам ее и спереди находились еще двенадцать кающихся, в белых как снег одеждах и все с горящими факелами в руках, - зрелище, которое одновременно и приводило в изумление и пугало. На колеснице сидела на высоком троне нимфа, окутанная тысячью покровов из серебряной ткани, усеянной бесчисленным множеством сверкавших золотых лепестков, что делало наряд ее если не богатым, то по крайней мере блестящим. Лицо ее было прикрыто легким и прозрачных шелковым газом, так что, несмотря на ниспадавшие складки, сквозь эту ткань виднелось очаровательное личико девушки, и благодаря множеству зажженных факелов можно было различить красоту ее и года: она не достигла еще двадцати лет, но ей было и не менее семнадцати. Рядом с ней сидела фигура, облаченная в длинное одеяние из тех что называют росагантес {Rozagantes - букв. "волочащееся по полу"; так называлась одежда, которую носили лишь самые знатные люди.}, ниспадавшее до ног, а голова ее была покрыта черной вуалью. Когда колесница эта остановилась против герцога, герцогини и Дон Кихота, звуки флейт умолкли, а также и звуки лютней и арф, раздававшиеся с колесницы, и, поднявшись, фигура в длинном одеянии распахнула его и, сбросив вуаль, открыла лицо как есть настоящей смерти, костлявой и до того ужасной, что Дон Кихот вздрогнул. Санчо испугался, и герцогская чета тоже сделала движение отвращения. Когда живая эта смерть поднялась и выпрямилась, она несколько сонным голосом и не очень быстро двигающимся языком заговорила следующим образом:
Я тот Мерлин, о ком молва гласила,
Что будто был отцом его сам дьявол
(И эту ложь уж время освятило).
Я князь волшебств и магии властитель,
Хранилище науки Зороастра,
И тех времен, и тех веков соперник,
Что блеск деяний омрачить стремится
Отважных, храбрых рыцарей, к которым
Любовь питал я и теперь питаю.
Хоть нрав иных волшебников и магов,
Иных кудесников жестокий, грубый,
К злорадству и к насмешкам очень склонный,
Мой нрав иной: он мягкий, нежный - людям
Желаю я всегда добро лишь делать.
В пещерах Дита {Судьбы, рока.}, мрачных и туманных,
Где я душой был погружен в черченье
Фигур магических и вещих знаков,
Ко мне донесся горький плач и голос
Прекрасной, несравненной Дульсинеи.
Узнал я о ее глубоком горе,
О злобном превращенье столь прекрасной
Сеньоры в безобразную крестьянку.
Горюя с ней и дух свой заточивши
В скелет вот этот страшный и ужасный,
Сто тысяч разных книжек просмотрел я
Моей науки черной, сатанинской.
И вот к тебе пришел открыть лекарство
От той беды и скорби той великой.
О, слава, честь ты всех, на ком доспехи
Из яркой стали, как алмаз, сверкают,
Маяк, сиянье, свет, магнит и кормчий
Всех тех, кто, сон с себя стряхнув презренный,
Покинув ложе праздности и неги,
Отважно отдают себя призванью
Кровавого и тяжкого оружья!
Тебе я говорю, о муж, достойно
Никем еще во век не восхваленный!
О Дон Кихот, столь храбрый, как и мудрый,
Звезда Испании, Ламанчи слава,
Тебе я говорю: очарованье
С прекрасной Дульсинеи снять возможно
Одним лишь средством: пусть оруженосец
Твой Санчо даст три тысячи и триста
Себе ударов плетью, обнаживши
Седалище свое, да так, чтоб было
Ему от тех ударов страшно больно.
Решили так виновники несчастья,
Творцы беды и горя Дульсинеи,
И вам сказать о том явился я, сеньоры.
- Клянусь чем угодно, - воскликнул тогда Санчо, - не то, что три тысячи ударов плетью, но и трех ударов не дам себе, как не нанес бы себе и трех ударов кинжалом. Черт побери такой способ снимать чары. Я не знаю, какое отношение имеет мое седалище к очарованиям. Клянусь Богом, если сеньор Мерлин не найдет другого средства снять чары с сеньоры Дульсинеи Тобосской, она может лечь в могилу очарованной.
- Возьму я вас, дон Негодяй, наевшийся чесноку, - сказал Дон Кихот,- привяжу к дереву голым, как вас родила мать, и дам не три тысячи триста, а шесть тысяч шестьсот ударов, да таких полновесных, что от них вам не отвертеться и тремя тысячами тремястами изворотов. И не отвечайте мне ни слова, а то вырву у вас душу из тела.
Услыхав угрозы рыцаря, Мерлин сказал:
- Этого не должно быть, так как удары, которые доброму Санчо предстоит получить, должны быть нанесены им самим и добровольно, а не насильно, и лишь тогда, когда он пожелает, потому что срок ему не назначен. Но ему позволяется, если бы он желал сбавить наполовину ударов свое бичевание, дать их нанести чужой руке, хотя бы она и была несколько тяжелая.
- Ни чужая, ни своя, ни тяжелая и никакая рука не дотронется до меня,- сказал Санчо. - Быть может, я родил сеньору Дульсинею Тобосскую, что мои ягодицы должны расплачиваться за прегрешение ее глаз? Иное дело сеньор господин мой, составляющий часть ее существа, потому что на каждом шагу он говорит про нее: "Жизнь моя, душа моя, поддержка и опора моя", - он может и должен бичевать себя ради нее и взять на себя всю заботу и все, что потребуется для снятия с нее чар. А чтобы я себя бичевал, - abernuncio {Санчо говорит "abernuncio" вместо "abrenuncio" (лат.) - "отрекаюсь", ставшего в Испании общеупотребительным.}.
Санчо не успел договорить последних слов, как серебристая нимфа, сидевшая рядом с призраком Мерлина, поднялась и, сбросив с себя прозрачную вуаль, открыла лицо, показавшееся всем чрезвычайно красивым, и с мужской развязностью и не очень-то женственным голосом она сказала:
- О злосчастный оруженосец с кувшинной душой, с сердцем из пробкового дерева и внутренностями из булыжника и кремня! Если бы тебе, бесстыжий негодяй, велели броситься вниз с высокой башни; если бы тебя, враг человеческого рода, просили съесть дюжину жаб, две дюжины ящериц и три дюжины змей; если бы тебя убеждали зарезать жену свою и детей острым, смертоносным ятаганом, - неудивительно было бы, если бы ты выказал отвращение и непреклонность воли. Но придавать такое значение трем тысячам тремстам ударам бичом, в то время как нет ученика в сиротских бесплатных школах, как бы он ни был слаб, который не получал бы столько же ежемесячно, - изумляет, поражает и приводит в ужас сострадательные сердца тех, которые это слышат, и даже всех тех, кто услышат об этом в грядущие времена. Обрати, о презренное жестокосердое животное, обрати, говорю я, свои глаза перепуганного филина на зрачки моих глаз, похожих на сверкающие звезды, и ты увидишь, как из них капля за каплей, ручей за ручьем текут слезы, проводя борозды, колеи и тропинки на прекрасных полях моих щек! Сжалься, коварное и злонамеренное чудовище, над тем, что мои цветущие годы - ведь я не достигла еще второго десятка, мне всего лишь девятнадцать и нет еще полных двадцати лет - вянут и чахнут под грубой оболочкой крестьянки, и если я сегодня явилась сюда в этом виде, то по особой лишь милости, оказанной мне присутствующим здесь сеньором Мерлином, единственно лишь с целью, чтобы красота моя могла смягчить тебя, так как слезы тоскующей красавицы обращают скалы в вату и тигров - в овец. Бичуй, бичуй плетью упитанное свое тело, неукротимое животное, разбуди от сна ленивый дух свой, который поощряет тебя только есть и все больше есть, и верни нежность моей коже, кротость моему сердцу и красоту лицу моему. И если ты не хочешь смягчиться ради меня или не хочешь сдаться на разумные доводы, сделай это ради бедного рыцаря, что стоит около тебя, ради твоего господина, говорю я, душа которого, я вижу, уже встала у него поперек горла, менее чем на расстоянии десяти пальцев от губ, и ждет только твоего ответа, сурового или нежного, чтобы выйти у него изо рта или вернуться внутрь.
Услыхав это, Дон Кихот пощупал себе горло и сказал, обращаясь к герцогу:
- Клянусь Богом, сеньор, Дульсинея сказала правду, так как я чувствую, что душа у меня стоит поперек горла, как выстрел арбалета.
- Что вы на это скажете, Санчо? - спросила герцогиня.
- Скажу, сеньора,- ответил Санчо,- все то же, что уже говорил: abernuncio.
- Abrenuncio, должны вы сказать, Санчо, а не так, как вы говорите, - поправил его герцог.
- Оставьте меня, ваше высочество,- ответил Санчо, - я теперь не в таком состоянии, чтобы обращать внимание на тонкости или на то, чтоб было одной буквой больше или меньше, потому что я до того смущен этими ударами, которые должны мне дать или я сам должен себе дать, что не знаю, что говорю или делаю. Но я желал бы слышать от сеньоры - моей сеньоры Дульсинеи Тобосской, - где она научилась такому способу просить, как она просит? Она явилась сюда и требует от меня, чтобы я рассек себе тело ударами бича, и называет меня при этом кувшинной душой, неукротимым животным и целой вереницей бранных слов, которые пусть терпит дьявол. Быть может, тело мое из бронзы или мне есть дело до того, будут ли сняты с нее чары или нет? Какую корзину белья, какие рубахи, платки и носки - хотя носков я и не ношу - принесла она мне, чтобы смягчить меня? Ровно ничего, и только лишь брань за бранью, хотя ей хорошо известна пословица, которая здесь в ходу, что нагруженный золотом осел легко взбирается на гору и что подарки пробивают скалы; и Бога проси, а молотом стучи; и одно "бери" лучше двух "я дам тебе". А затем еще и сеньор мой господин, который должен был бы погладить меня и приласкать, чтобы я сделался мягок, как шерсть и как взбитая вата, говорит, что, если я попадусь ему в руки, он голого привяжет меня к дереву и удвоит число ударов бичом. Эти огорченные сеньоры должны были бы принять во внимание, что они не только просят бичевать себя плетью оруженосца, но и губернатора, как если б кто сказал: "Пей с вишнями" {Come quien dice, bebe conguindas (букв. "пить с вишнями") - общеупотребительное выражение, означающее, что удваивается, усиливается совершенство того, о чем просишь или что делаешь, например, если бы положить мед на варенье и т. п.}. Пусть же они в недобрый час научатся просить и упрашивать, научатся быть вежливыми, так как разные времена бывают и человек не всегда в хорошем настроении. Теперь я вне себя от горя, видя, что зеленое мое охотничье платье порвано, а тут еще приходят и требуют, чтобы я по доброй своей воле бил бы себя плетью, хотя такая мысль столь же чужда мне, как и мысль сделаться кациком {Главой индейского племени.}.
- Право, друг Санчо, - сказал герцог, - если вы не сделаетесь мягче зрелой винной ягоды, вы не получите своего губернаторства. Нечего сказать, хорош был бы я, если бы послал моим островитянам жестокого губернатора с каменным сердцем, которое не могут тронуть ни слезы огорченных девушек, ни просьбы рассудительных, могущественных и древних волшебников и мудрецов. Словом, Санчо, вы должны или сами бичевать, или дать себя бичевать, или же вам не быть губернатором.
- Сеньор, - спросил Санчо, - не дадут ли мне два дня на размышление о том, что для меня лучше?
- Нет, никоим образом, - сказал Мерлин, - здесь, немедленно и не сходя с места это дело должно быть решено. Дульсинея или вернется в пещеру Монтесинос и опять будет превращена в крестьянку, или будет отвезена в теперешнем ее виде в елисейские поля, где и останется ждать, пока число ударов не будет доведено до конца.
- Слушайте, добрый Санчо, - сказала герцогиня, - будьте мужественны и покажите себя признательным за хлеб, который вы ели у господина Дон Кихота, а ему мы все должны служить и быть благодарны за его добрые наклонности и возвышенное рыцарство. Скажите, сын, да, я согласен на бичевание, и пусть черт уберется к черту, и страх - к малодушному, потому что храброе сердце преодолевает злую судьбу, как вы это хорошо знаете.
На эти слова Санчо не ответил прямо, а, обращаясь к Мерлину, спросил его:
- Скажите, милость ваша сеньор Мерлин, тот - гонец-дьявол, который принес моему господину весть от сеньора Монтесиноса, приглашал ждать его здесь, потому что он явится сюда и сообщит ему средство, как снять чары с сеньоры Дульсинеи Тобосской; но до сих пор мы не видели ни Монтесиноса, ни подобного ему.
Мерлин ответил на это:
- Дьявол, друг Санчо, - невежда и величайший плут. Я послал его разыскать вашего господина не с поручением от имени Монтесиноса, а от своего имени, так как Монтесинос сидит у себя в пещере, обдумывая, или, лучше сказать, ожидая снятия с него чар, потому что для этого еще предстоит содрать шкуру с хвоста {Aun lefalta la cola por desollar - общеупотребительное испанское выражение, смысл которого: самое трудное еще впереди.}. Если он вам что-нибудь должен или у вас какое-нибудь дело к нему, я его приведу и доставлю к вам туда, куда вы пожелаете. А теперь дайте наконец свое согласие на то бичевание и поверьте мне, что оно принесет вам большую пользу как для души, так и для тела: для души - потому что вы этим совершите доброе дело; для тела - так как я знаю, что вы от природы полнокровны и выпустить немного кровь вам не повредит.
- Много докторов на свете; даже волшебники и те доктора, - сказал Санчо, - но если уж все меня уговаривают - хотя лично я не вижу ни малейшей в том надобности, - скажу, что согласен дать себе три тысячи триста ударов только с тем условием, что могу их нанести себе, как и когда захочу, и чтобы мне не определяли ни дни, ни сроки; а я постараюсь уплатить этот долг мой как можно скорей, чтобы мир наслаждался красотой сеньоры Доньи Дульсинеи Тобосской, так как, по-видимому, обратно тому, что я думал, она в самом деле красива. И вот еще одно условие: я не обязан бичевать себя до крови, и, если некоторые из ударов спугнут только мух, их тоже надо принять в счет. Также, если б я ошибся в числе ударов, сеньор Мерлин - так так он все знает - должен позаботиться сосчитать удары и сообщить мне, сколько их недостает и сколько лишних.
- О лишних не придется извещать вас, - ответил Мерлин, - потому что, как только их будет отсчитано требуемое количество, тотчас же и внезапно с сеньоры Дульсинеи Тобосской спадут чары и она явится к доброму Санчо с признательностью, чтобы поблагодарить его и даже наградить за доброе дело. Так что вам незачем сомневаться относительно лишних или недостающих ударов; и да сохранит меня небо ввести кого-либо в обман, хотя бы даже на один волос с его головы.
- Итак, отдавая себя в руки Божий, - сказал Санчо, - я даю согласие на свое несчастье и говорю, что принимаю эпителию на указанных условиях.
Не успел Санчо произнести этих слов, как снова раздались звуки флейт,
снова послышались бесчисленные ружейные выстрелы, а Дон Кихот бросился на шею Санчо, осыпая тысячей поцелуев его щеки и лоб. Герцог, герцогиня и все присутствующие выказали величайшее удовольствие, а колесница с Мерлином и Дульсинеей тронулась в путь, и, проезжая мимо них, прекрасная Дульсинея наклонила голову перед герцогом и герцогиней и сделала глубокий реверанс Санчо. Между тем стало быстро приближаться веселое, смеющееся утро. Полевые цветы приподняли свои стебли и раскрыли чашечки, а хрустальные воды ручейков бежали, журча по белым и серым камешкам, неся свою дань ожидавшим их рекам. Радостная земля, ясное небо, прозрачный воздух, яркий свет - все это отдельно и вместе взятое служило явным признаком того, что день, уже наступивший на край одежды зари, будет тихим и ясным. Герцогская чета, довольная как охотой, так и тем, что их намерение было столь хорошо и удачно выполнено, вернулась в свой замок, решив продолжать свои шутки, так как они доставили им больше удовольствия, чем вся остальная окружающая их действительность.