Часть вторая. Глава XXXVIII. в которой сообщается рассказ дуэньи Долориды о ее несчастной судьбе
Вслед за печальными музыкантами стали входить в сад дуэньи, числом до двенадцати, в два ряда, все одетые в широкие траурные монашеские платья, по-видимому из валенной саржи, а на головах у них были уборы и покрывала из тонкой белой кисеи, такие длинные, что из-под них виден был лишь рубец их черных платьев. Позади дуэний шла графиня Трифальди, и ее вел за руку Трифальдин Белая Борода, ее оруженосец. Она была одета в тончайшую черную байку с некрученым ворсом, потому что, если бы он был крученый, из каждой ворсинки получилось бы зерно величиной с горошину хорошего мартосского {Мартос - маленький городок в Андалузии, знаменитый, по-видимому, величиной своего гороха, этого любимого овоща южных испанцев.} сорта. Хвост ее или шлейф, или называйте его, как хотите, имел три конца, которые несли три пажа, тоже одетые в траур и изображавшие собой красивую математическую фигуру с тремя острыми углами, составленными тремя концами шлейфа, вследствие чего все видевшие трехвостый шлейф догадывались, что, вероятно, благодаря ему она и зовется графиней Трифальди, все равно как если б сказать графиня трех юбок. Бен-Енхели говорит, что действительно это верно и что настоящее ее имя было графиня Лобуна {Lobo - волк.}, так как в графстве ее водилось много волков, и, если б, вместо волков, там водились лисицы, ее назвали бы графиней Сорруна {Zorra - лисица.}, потому что у помещиков тех местностей в обычае брать свое прозвище от вещи, или вещей, встречающихся в особенном изобилии у них во владениях; но эта графиня, чтобы особенно подчеркнуть новизну своего шлейфа, отбросив прозвище Аобуна, приняла название Трифальди. Двенадцать дуэний и графиня шли торжественным шагом, как в процессии; лица их были покрыты черными вуалями, но не прозрачными, как вуаль Трифальдина, а такими густыми, что сквозь них ничего не просвечивало. Лишь только появился отряд дуэний - герцог, герцогиня, Дон Кихот и все смотревшие на эту медленно двигающуюся процессию встали. Двенадцать дуэний остановились, образуя проход, через который Долорида выступила вперед, не оставляя руки Трифальдина. Увидав это, герцог, герцогиня и Дон Кихот прошли шагов двенадцать навстречу ей. Преклонив колени, Долорида голосом скорее густым и хриплым, чем нежным и мягким, сказала:
- Не будет ли благоугодно вашим высочествам не расточать так много учтивости этому своему слуге, я говорю, этой своей служанке, потому что, будучи столь огорченной, я не сумею, как бы следовало, ответить на вашу любезность по той причине, что странное и никогда не виданное несчастие мое унесло разум мой, не знаю куда, и, должно быть, далеко, так как чем больше я его ищу, тем меньше нахожу его.
- Тот был бы лишен разума, сеньора графиня, - ответил герцог, - кто по вашей внешности не сумел бы догадаться о ваших достоинствах, которые, не заглядывая дальше, заслуживают всех сливок учтивости и всего цвета благовоспитанности. - И, взяв ее за руку, он помог ей подняться и усадил на стул рядом с герцогиней, которая точно так же приняла ее с величайшей любезностью. Дон Кихот молчал, Санчо умирал от желания увидеть лицо Трифальди или какой-нибудь из многих ее дуэний, но это было невозможно, пока они не откроют его сами по собственной воле и доброму желанию. Все оставались спокойны и хранили молчание, выжидая, кто первый его прервет, а сделала это дуэнья Долорида следующими словами:
- Я уверена, могущественнейший сеньор, прекраснейшая сеньора и умнейшие присутствующие, что мое наиглубочайшее горе найдет в ваших наидоблестнейших сердцах столь же нежную, как и великодушную отзывчивость, потому что горе мое таково, что оно в состоянии размягчить мрамор, расплавить алмазы и разрушить сталь самых ожесточенных в мире сердец. Но, прежде чем рассказ об этом моем горе коснется вашего слуха - чтобы не сказать ваших ушей, - я бы желала быть поставленной в известность, находится ли здесь, в этом обществе, кружке, или собрании, наибеспорочнейший рыцарь Дон Кихот Наиламанчский и его наиворуженоснейший Панса?
- Панса здесь! - воскликнул Санчо прежде, чем кто-либо другой мог собраться ответить дуэнье. - И дон Наикихотнейший тоже здесь; поэтому вы, наидолориднейшая дуэнейшая, можете все сказать, что вам наиугоднейше, так как мы все наиготовейшие и наирасположеннейшие быть вашими слугами.
Тут Дон Кихот встал и, обращаясь к дуэнье, сказал:
- Если ваши горести, опечаленная сеньора, заключают в себе надежду получить облегчение через мужество или доблесть какого-нибудь странствующего рыцаря, все мои силы, хотя слабые и малые, я готов употребить на служение вам. Я Дон Кихот Ламанчский, призвание которого состоит в том, чтобы оказывать помощь всем нуждающимся, и раз это так - как оно и есть на самом деле, - вам не нужно, сеньора, ни снискивать благоволения, ни приискивать вступления, а просто и без околичностей рассказать о вашем несчастии, так как те, которые слушают вас, сумеют если не помочь, то по крайней мере сочувствовать вам.
Услышав это, дуэнья Долорида сделала вид, что хочет броситься, и действительно бросилась к ногам Дон Кихота и, стараясь обнять их, сказала:
- Простираюсь ниц перед этими ногами и ступнями, о непобедимый рыцарь, потому что они опора и столбы странствующего рыцарства. Эти ноги хочу я лобызать, так как от шагов их вполне зависит избавление от моего несчастья. О доблестный странствователь, истинные подвиги которого заслоняют и далеко оставляют за собой все сказочные подвиги Амадисов, Эспландианов и Белианисов! - И, оставив Дон Кихота, она обратилась к Санчо Пансе и, взяв его за руки, сказала ему:
- О вернейший из всех оруженосцев, когда-либо служивших странствующему рыцарю в настоящее ли время или в прошлые века, ты, чья доброта простирается дальше бороды Трифальдина, моего спутника, здесь присутствующего! Ты вправе гордиться тем, что, служа великому Дон Кихоту, служишь как бы всему сонму рыцарей, когда-либо носивших на свете оружие. Заклинаю тебя всем, к чему обязывает тебя наинадежнейшая твоя доброта, будь благосклонным заступником моим перед твоим господином и проси его оказать помощь этой наипокорнейшей и наинесчастнейшей графине! На это Санчо ответил:
- Так ли велика и длинна, сеньора, моя доброта, как борода вашего оруженосца, это меня очень мало заботит. Лишь бы только душа моя была при бороде и усах, когда она покинет этот свет, - вот что всего важнее, а о здешних бородах я мало или вовсе не беспокоюсь. Но и без этих ваших заискиваний и вымаливаний попрошу моего господина (так как знаю, что он меня любит, и тем более теперь, когда я ему нужен для одного дела), чтобы он помог вашей милости и покровительствовал во всем, где может. Пусть ваша милость выгрузит свое горе и расскажет нам его и даст действовать, так как мы все поймем друг друга.
Герцог и герцогиня помирали со смеху, потому что знали, в чем была суть всего этого приключения, и мысленно хвалили за остроумие и искусство притворяться Трифальди, которая снова села и сказала:
- Славным королевством Кандая, расположенным между великой Трапобаной и Южным морем, две мили от мыса Коморин, правила королева донья Магунсия, вдова короля Арчипиела, его сеньора и супруга. От брака с ним они прижили, и у них родилась инфанта Антономасиа - наследница престола. Эта-то инфанта Антономасиа росла и воспиталась под моим надзором и наставлением, так как я была самой почтенной и знатной из дуэний ее матери. Итак, дни шли и уходили, и девочка Антономасиа достигла возраста четырнадцати лет, и такого величайшего совершенства красоты, что природа не могла создать ничего очаровательнее. И нельзя сказать, чтобы за то она обидела ее умом: она была столь же умна, как и прекрасна, а была она самой прекрасной в мире и осталась ею и до сих пор, если только завистливый рок и непреклонные парки не обрезали нити ее жизни. Но верно они этого не сделали, потому что небеса не могут допустить, чтобы земле был нанесен такой ущерб, каким бы он оказался, если бы раньше времени был сорван виноград с самой прекрасной в мире виноградной лозы. В эту красавицу, которую недостойный язык мой не в состоянии превознести так, как она того заслуживала бы, влюбилось бесконечное число принцев, как местных, так и иностранных, а среди них осмелился вознести мысли свои к небу такой красоты также и простой рыцарь, бывший при дворе, полагаясь на свою молодость и храбрость, на многочисленные свои таланты и дарования и на живость и проницательность своего ума. Потому что я должна сообщить вашим высочествам, если только этим не наскучу: он так играл на гитаре, что она у него, казалось, говорила, и, кроме того, он был поэт, хороший танцор и умел делать птичьи клетки, и одним этим последним искусством он мог бы заработать себе хлеб, если бы его принудила к тому крайность; и всех этих дарований и талантов достаточно для того, чтобы сокрушить гору, а не то что нежную девушку. Но его изящество и мужество, его таланты и дарования очень мало или вовсе не способствовали бы ему взять крепость моей девочки, если бы наглый вор не прибег прежде всего к средству подчинить себе меня и овладеть моей волей так, чтобы я оказалась дурным комендантом и вручила бы ему ключи от крепости, охранять которую я была поставлена. Словом, он обольстил мой ум и покорил мою волю, не знаю какими игрушками и безделушками, которые он мне дарил. Но то, что окончательно склонило меня и отдало в его власть, было несколько романсов, слышанных мною, когда он их пел однажды ночью у решетчатого окна, выходившего на маленькую улицу, где он стоял, и, если я верно помню, в них говорилось следующее:
Милый недруг мой, я счастья ждал.
Ты ж мне пытку в душу заронила,
И, чтоб боль ее сильней сразила,
Хочешь ты, чтоб молча я страдал.
Стихи эти показались мне чистым жемчугом, и голос его - сахарным сиропом, и после того - я хочу сказать, с тех пор, - поняв, в какую я попала беду из-за этих и других тому подобных стихов, я вывела заключение, что из хороших, благоустроенных государств следовало бы изгонять поэтов, как советовал Платон, по крайней мере развращающих, потому что они пишут стихи не такие, как стихи о маркизе Мантуанском, что забавляют женщин и детей и вызывают у них слезы, а такие острые, которые, как нежные шипы, пронзают вам душу и ранят ее, точно молнией, оставляя платье неприкосновенным.
И он запел снова:
Смерть, приди ко мне тайком, нежданной,
Чтоб шагов твоих не слышал я
И чтоб счастье смерти столь желанной
Не вернуло б к жизни вновь меня.
И в этом роде он пел еще другие куплеты и четверостишия, которые, когда их поют, чаруют, а когда их читают, восхищают. И тем более еще, когда поэты снисходят к сочинению такого рода стихов, которые тогда были в ходу в Кандае, их называют сегидильяс {Seguidillas - размер, которым написаны большинство испанских народных песен; короткие строки, рифмующиеся чаще всего ассонантами (созвучием): первая строчка - с третьей и вторая - с четвертой.}. От этих стихов запляшет душа, польется смех, задвигается тело, одним словом, по всем ощущениям пробежит точно ртуть. И поэтому я говорю, сеньоры мои, что таких трубадуров следовало бы по справедливости ссылать на острова ящериц {По словам Торквемады в его "Jardin de flores", острова ящериц - необитаемые острова, куда в древности ссылались преступники.}. Но виноваты не они, а те простяки, которые восхваляют их, и глупые женщины, которые им верят; и если бы я была такой доброй дуэньей, какой мне следовало бы быть, меня не растрогали бы выдумки его бессонниц {Trasnochados couceptos - trasnochado употреблено здесь, по-видимому, в двойном смысле: "вымученный" и "изношенный, поблекший". Сервантес осмеивает здесь начинавшую входить тогда в моду изысканность и натянутость в поэзии, так называемый культизм (cultismo), введенный Гонгорой в 1605 г.}, я не приняла бы за правду такие фразы, как, например: "Я живу умирая, горю во льду, зябну в огне, надеюсь без надежды, ухожу и остаюсь" - и другие невозможности в том же роде, которыми полны их писания. А когда они обещают Феникса Аравии, корону Ариадны {Корона Ариадны - в древнегреческой мифологии корона, сделанная богом Гефестом из золота и индийских драгоценных камней, которая затем стала созвездием.}, коней Солнца, жемчуг Юга, золото Тибара {Tibar - древнее название одной реки в Африке, славившейся лучшим золотом.}, бальзам Панкая {Pancaya - область в Счастливой Аравии, знаменитая своим ладаном; родина птицы Феникс, по Плинию.}, тут-то они больше всего дают простора перу, так как им ничего не стоит обещать то, чего они никогда не могут, да и не думают исполнить. Но куда я уклоняюсь? Ах, я несчастная! Какое безрассудство, или какое безумие, побуждает меня говорить о чужих ошибках, когда столько есть что сказать о своих собственных? Ах, несчастная я еще раз, потому что не стихи его поработили меня ему, а моя простота; не его пение смягчило меня, а мое легкомыслие. Великое мое невежество и малая моя осторожность открыли дорогу и расчистили тропинку для дона Клавихо - это имя упомянутого кабальеро, - и, так как я была посредницей, он очутился однажды и очень много раз в спальне обманутой - не им, а мною - Антономасии под именем законного супруга, потому что, хотя и грешница, я не позволила бы ему приблизиться и к краю подошвы ее башмаков, если бы он не был ее мужем. Нет, нет, это ни за что! Брак должен предшествовать подобного рода делам, которые я устраиваю. На этот раз явилась одна лишь загвоздка - неравенство положения, так как дон Клавихо был простым кабальеро, а инфанта Антономасиа - наследницей престола, как я уже говорила. Некоторое время любовная их история благодаря моей предусмотрительности и ловкости оставалась скрытой до тех пор, пока всем не показалось, что вскоре все обнаружится, вследствие не знаю какого-то опухания живота Антономасии. Опасаясь этого, мы устроили втроем совещание и решили, что, прежде чем дурная новость появится на свет божий, дон Клавихо попросит викария обвенчать его с Антономасией, основываясь на письменном обещании инфанты выйти за него замуж, составленном мною так ловко и имеющем такую силу, что даже силы Самсона не могли бы расторгнуть этого обязательства. Все нужные меры были приняты, викарию было предъявлено письменное обязательство; он выслушал исповедь Антономасии; она во всем откровенно призналась, и викарий распорядился отдать ее под надзор очень почтенного придворного алгасиля {Alguacil - одно из многих слов, заимствованных испанцами у арабов, у которых алгасиль - высокопоставленное должностное лицо. До XIV столетия христиане обозначали этим словом судей первой инстанции, а с течением времени оно стало означать судебного пристава и в этом смысле слово "alguacil" употребляется теперь.}.
Тут Санчо сказал: - Также и в Кандае есть придворные алгасили, поэты и сегидильясы? Узнав об этом, могу поклясться, что везде на свете одно и тоже. Но торопитесь, милость ваша, сеньора Трифальди, так как уже поздно, и я умираю от желания узнать конец этой столь длинной истории.
- Я потороплюсь, ответила графиня.